Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

всякое согрешение. «Если нужно наблюдать, чтобы не потерпел ущерба мир церкви, то нужно весьма щадить пшеницу, как бы не вырвать ее с плевелами»[33], как выражался Августин. Священник или епископ могли оступиться — но это не делает недействительными таинства, которые они совершают.

И все же не было с тех пор, наверное, ни одного поколения, которое не подвергало бы сомнению эти утешительные постулаты — просто потому, что жизнь, как и во времена гонений, не всегда сводима к постулатам, — и не задумывалось бы о том, оправдывает ли Евангелие размеренную, сытую и малоодухотворенную жизнь («…много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись» (Лк. 12:19)) — или капитуляцию перед мирскими властями, или конкретного бессовестного епископа, который настаивает на своем абсолютном праве «вязать и решить» (а что грешен — так, мол, не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься). В практически неизменном виде это сомнение проступает хоть в бесконечных ересях высокого Средневековья (не зря же в подражание древним καθαροί лангедокцы XIII века назывались катарами), хоть в травматичном взаимодействии христианства с тоталитарными режимами ХХ столетия, хоть в запальчивой реакции сегодняшнего секулярного общества на околоцерковные медийные скандалы.

IV век. Ариане: «Сын есть творение»

Потом входят они и к женщинам и им предлагают также свои неприличные вопросы: «Был ли у тебя сын, пока ты не родила? Как у тебя не было сына, так не было и Сына Божия, пока Он не был рожден». Играя такими речениями, скачут эти бесчестные, уподобляя Бога человекам…

Афанасий Великий. На ариан слово первое. Гл. 22[34]

…Император сердится: новациане, ариане, мелециане — все ему надоели. Вместе с тем он восхищается епископатом, ибо раз христиане смещают епископов, которые зависят от пяти-шести лиц, то достаточно их подкупить, чтобы распоряжаться всеми другими. Он и не преминул вручить им значительные суммы. Но он ненавидит отцов Никейского собора. «Пойдем поглядеть на них!» Антоний следует за ним.

Гюстав Флобер. Искушение святого Антония[35]

Спор о Троице, поднявшийся в начале IV века, оказался судьбоносным на совершенно особый лад. Дело даже не столько в том, что именно тогда было сформулировано то учение о Троице, которого придерживаются в абсолютном большинстве существующие ныне христианские конфессии. В спровоцированной арианством долгой общественной и богословской полемике было страшно много непривычного и переломного. Впервые в дискуссию вмешивалась государственная власть, впервые христианство существовало в обществе на полностью законных основаниях, впервые церковь стала прибегать к созыву Вселенских соборов, впервые заключила стратегический союз с наследником ее гонителей — римским императором. В исторической перспективе все это, взятое в совокупности, радикально изменило и церковь, и империю.

Ариане — приверженцы течения, основанного в начале IV века александрийским пресвитером Арием. Согласно учению Ария, Сын (второе лицо Троицы) не равен Отцу, не совечен ему и не един с ним сущностно, но представляет собой всего лишь творение. Он не Бог в собственном смысле, а посредник, вспомогательная сила, создавшая мир. В силу общественно-политических причин эта богословская распря оказалась беспрецедентно масштабной. При этом ее хронику невозможно отделить от секулярной истории не только поздней Римской империи, но и варварских королевств, которые возникли на обломках ее западной части (V–VII вв.).

Прежде всего — это было нечто умопомрачительно, немыслимо захватывающее. Ничего подобного семидесяти годам первоначальной арианской смуты церковная история — даже нет, вообще история как таковая — ранее не знала.

Возбудителей всей этой лихорадки было двое. Один, как водится, ересиарх: почтенный пресвитер Арий из Александрии, ливиец по происхождению, образованнейший и амбициозный человек, у которого где-то в середине 310-х разгорелся конфликт с действующим епископом Александрии. Епископ Александр, человек осмотрительный и благочестивый, но, видимо, не имевший (в отличие от Ария) реноме даровитого богослова, в одной из проповедей мимоходом сказал, что Бог — это Троица и одновременно Единица. После чего Арий тут же обвинил своего патриарха в том, что тот, мол, сторонник монархиан, о которых мы уже вспоминали. Обвинение лукавое, однако звучное — память о монархианском соблазне была еще свежа, а космополитичная Александрия с ее огромной и влиятельной христианской общиной на подобные конфликты реагировала с жаром.

Бог — вечное, бесстрастное, неизменное единство, учил Арий. Но когда он решил сотворить превратный и бренный мир, ему понадобилось некое более низкое орудие — и тогда он создал Сына. Не породил, не извел из себя: в этом мерещился неприятный намек на гностические эманации и языческие безобразия. Нет — Сын был сотворен, и сотворен, подобно всему мирозданию, из «не-сущих», из небытия, из безвидной пустоты. Сын — не Бог, вернее, второстепенный «бог с маленькой буквы», никак не причастный трансцендентному бытию Отца.

Не то чтобы Арий это все придумал с нуля — его учение было вполне в русле иных старых интуиций апологетов II–III веков. Под него легко подбирались аргументы в виде библейских цитат; ариане особенно упирали на Книгу притчей Соломоновых (8:22), где Премудрость (читай — Логос) говорит: «Господь имел меня [в греческом варианте — „создал меня“] началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони». Оно чудесно подходило для учившихся чему-нибудь и как-нибудь язычников, которым в это время волей-неволей уже все чаще приходилось благожелательно интересоваться христианством по чисто карьерным соображениям: есть горний Абсолют философов, есть деловитое низшее божество, олицетворяющее идею разумного порядка и нравственности, чего ж еще пожелать для государственного быта. Для полноты эффекта Арий (или кто-то из его окружения) написал памфлет «Талия» («Пир»), где его доктрина четко и, как бы мы сейчас сказали, «вирусно» излагалась в стихах, которые легко было заучить даже со слуха.

Епископ Александр созвал Поместный собор, осудивший Ария, но тут на сторону ересиарха встала как минимум добрая треть александрийского клира, не говоря уже о портовых грузчиках и уличных бездельниках, которые привыкли повторять стихотворные слоганы из «Талии» с ощущением, что в них-то и есть истинная премудрость. Начался раскол. Возможно, при других обстоятельствах он бы отчаянно бурлил