Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Цейлона (а возможно, и Японии); несториане процветают в Средней Азии, миссионерствуют на Кавказе, борются, хотя и не очень успешно, с натиском юного ислама, обращают в свою веру тюркские и монгольские кочевые племена. В XII веке адепты несторианства обнаруживаются даже среди потомков Чингисхана — именно тогда возникает так чаровавшая европейцев легенда о «пресвитере Иоанне», христианском правителе, царствующем где-то в далекой Азии. Но к исходу Средних веков все это величие миновало, и постепенно остался от него один осколок — Ассирийская церковь Востока с центром в Ираке, которая жива до сих пор.

Если же вернуться в Средиземноморье V века, несложная победа над несторианством тогда, как видно, не совсем удовлетворяла и самих победителей. В споре о двух природах во Христе еще не были произнесены самые решительные слова, все эти разговоры о природах и сущностях еще не дошли до необходимого понимания трудноватых для позднеантичного философского аппарата вещей — единство личности, единство сознания, единство самосознания. В сущности, страх перед несторианством, едва ли адекватный фактической сути Несториева учения, был страхом перед рациональным, посюсторонним, неуловимо позитивистским подходом к истинам веры. И страх этот поселился в восточном христианстве на долгие века. Именно под его влиянием в качестве непосредственной реакции на несторианские споры возникло монофизитство, ставшее для исторического христианства одним из самых тяжелых, самых опасных и самых неизбывных соблазнов.

V век. Монофизиты: божественное, слишком божественное

Православный: Ты слышишь, что говорится о Боге-Слове вочеловечившемся, и называешь Его только Богом?

Еранист: Поелику Он воплотился, не превратившись в человечество, но оставшись тем, чем был до вочеловечения, то и должно называть Его так, как назывался до вочеловечения.

Феодорит Кирский. Еранист[43]

Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. <…> Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки.

Федор Достоевский. Братья Карамазовы

По сравнению с иными древними ересями посыл монофизитства может на первый взгляд показаться мирным, скромным, никакого трагизма не сулящим. Ведь признали же, что Иисус Христос — Бог, воплощение второго лица Троицы; подчеркнуть теперь в нем божественность, пусть и в ущерб человечности, — да, набожная крайность, но вроде бы невинная. Получилась, однако, катастрофа. И сама эта теория, будучи доведенной до логического предела, начинает выглядеть просто-таки страшной, и последствия монофизитских споров оказались для христианской ойкумены разрушительными в самом прямом смысле, человеческом и политическом.

Монофизиты (от греч. μόνος, «монос» — один и φύσις, «физис» — природа) — традиционное название тех, кто отрицает присутствие в Иисусе Христе двух равноправных природ (божественной и человеческой). Согласно монофизитскому учению, оформившемуся в первой половине V века, в единой природе Христа человечество, по сути, поглощено божественным началом. Эта доктрина была осуждена Халкидонским собором 451 года, однако в широких массах Востока удержалась. Возникшие вследствие этого независимые восточные церкви — Армянская, Коптская, Эфиопская, Сиро-Яковитская — до сих пор сохраняют свою самостоятельность, в том числе догматическую.

В бушевавшей добрых два века вселенской драме, спровоцированной монофизитством, есть три важных компонента, которые на самом деле от тонкостей богословского теоретизирования довольно далеки. Во-первых, наивное и иногда слепое народное благочестие: да, оно уже сформировалось, уже способно было превращаться в необоримо массовую общественную силу имперского масштаба. Во-вторых, прихотливое сочетание личных амбиций. В-третьих, если угодно, мятежный народный дух: на дворе был ужасающий век, все сдвинулось и пошатнулось, на Западе варвары наносили издыхающей империи удар за ударом, на Востоке же развеялось ощущение того единства, которое веками поддерживали два начала — римское, воплощавшее порядок, законность, централизованную вселенскую власть, и греческое, несшее общеупотребительные принципы культурности, образованности, ведения, которые так долго были востребованы в Британии и Месопотамии, Галлии и Африке.

Само слово «монофизиты» появилось только многим позже. И как водится, константинопольский архимандрит Евтихий, которого со временем без больших на то оснований стали считать основоположником ереси, и не думал, что он вводит новое учение, когда бесхитростно проповедовал, что человеческая природа воплощенного Сына Божия буквально растворилась в божественной, словно капля вина в океане. Другое дело, что к нему особенно прислушивались: крестником и духовным чадом Евтихия был временщик Хрисафий, пригожий евнух, деливший, как говорили, ложе со слабовольным императором Востока Феодосием II — и во всяком случае пользовавшийся безраздельной властью.

На самом деле о «единой природе Бога Слова воплощенной» учил еще гонитель Нестория, Кирилл Александрийский, причем эту формулу он ненароком позаимствовал у старого ересиарха Аполлинария Лаодикийского. Аполлинарий, примеряясь к платонической антропологии, утверждал, что тело и душа Христа были человеческими, но третьего элемента обычной человеческой личности — духа, или «ума», nous, то есть разумного волевого начала, сознания, — не было: «ум» Христа был как бы замещен божественным Логосом. Получалась, если призадуматься, довольно устрашающая картина: странное существо без полноценного человеческого бытия и без свободы морального выбора, робот, движимый и направляемый чуждой ему природой. Гнев, скорбь, боль, самая смерть в очередной раз превращались в кажимость, в пустое притворство, живое нравственное совершенство — в механическую правильность; людское бытие с уязвимостью и страданиями нечувствительно терялось в Богочеловеке — но ведь, как гласила здравая максима великого каппадокийца Григория Назианзина, «что не воспринято, то и не уврачевано».

Конечно, у самого Кирилла до таких геркулесовых столбов учение о «единой природе» не доходило, но все же для него было важно сокрушить антиохийцев, настаивавших на человеческой полноте Христа; и действовал он так жестко, что на его смерть в 444 году другой крупный богослов и историк, Феодорит Кирский, отреагировал без обиняков: «Наконец, хотя и поздно, умер злой человек. <…> Отшествие его обрадовало оставшихся в живых, но опечалило, может быть, умерших, — и можно опасаться, чтобы они, слишком отягченные его сообществом, опять не отослали его к нам…»[44]

Однако на смену Кириллу пришел человек еще более