Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

Однако вмешался второй закоперщик, причем как будто бы невольный, в лице императора Константина I. Константин и его соправитель Лициний в 313 году легализовали христианство. К 324 году, устранив Лициния, Константин превратился в единовластного правителя империи. Человек мощного, хотя и не особенно широкого ума, он прекрасно понимал, что старые порядки, старые институты, старая вера — все это рассыпается на глазах, что обновленному государству нужна новая общественная религия и что без союза с христианской частью социума ему не справиться. Писал он об этом без всяких обиняков: «Во-первых, я сильно желал учения всех народов о божестве, по существу дела, привести как бы в один состав, во-вторых, телу всей Ойкумены, как страждущему тяжкой некой болезнью, возвратить прежнее здравие»[36].

Церковь так рада была новообретенному законному статусу, что заглотила наживку — и тем самым, став государственной, изменила ход собственной истории раз и навсегда.

Но вот незадача: Константин-то мечтал, что его новый коллективный союзник будет монолитен (иначе зачем он нужен?), а вместо этого налицо был раздор. Ждать, пока он утихнет сам собой, император не хотел. В одностороннем порядке приказать всем помириться или отменить споры своим указом — не решался. Вместо этого он терпеливо внушил епископам хитрую, но величественную идею.

Доселе, мол, вы в таких случаях решали дело локальным образом, на Поместных соборах, а общение между церквами и их главными кафедрами сводилось к переписке. Но теперь, если я вам помогаю и покровительствую, отчего бы не выйти на другой, невиданный уровень? Отчего бы не созвать всеобщий, всемирный собор, представляющий всю вселенную-ойкумену (границы которой тогда все еще мыслились совпадающими с границами Римской империи)? Расчет был тонкий: наверняка ведь эти сотни епископов — кто из Ливии, кто из Скифии, кто из Испании, кто из Персии — будут настолько ослеплены историческим величием момента, что императору будет достаточно сказать им несколько почтительно-примирительных слов, чтобы исчерпать все эти совершенно ненужные государству конфликты.

И вот летом 325 года съезд иерархов, ставший I Вселенским собором, действительно с помпой открылся в вифинской Никее. Дискуссии были, но церемоний и блеска было еще больше. В ответственный момент доверенное лицо императора, знаменитый Евсевий, епископ Кесарии Палестинской, предложил собранию формулировку крещального Символа веры, которая, казалось, могла примирить всех: «Веруем… во Единого Господа Иисуса Христа, Божие Слово… Сына единородного, перворожденного всей твари, прежде всех веков от Отца рожденного, через которого все произошло…»[37]

Но тут император ненавязчиво предложил (уж точно не без чьего-то совета) вставить в текст слова «единосущного (греч. ὁμοούσιος, „омоусиос“) Отцу» и «рожденного из сущности Отца». Эти явно антиарианские коррективы были приняты — император умел убеждать, и не только величием: «Кротко беседуя с каждым на эллинском языке… — пишет Евсевий, — он был как-то сладкоречив и приятен»[38].

Тем не менее Константин просчитался, и после закрытия собора церковная ойкумена взбунтовалась так, что спор Ария с Александром стал казаться детской забавой. Если Сын единосущен Отцу и при этом «рожден из сущности Отца» — то из этого как будто бы может следовать, что он рожден и из своей собственной сущности тоже; иными словами, опять вырисовывался монархианский абсурд.

Самым стойким защитником никейской ортодоксии оказался св. Афанасий Великий, преемник епископа Александра на александрийской кафедре, настойчиво повторявший: если Сын всего лишь творение, то зачем тогда нужна была драма воплощения, какой в ней смысл? Как тогда мы можем продолжать чтить Христа по обычаю наших святых и всерьез воспринимать Евангелие, где написано: «видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9)? Нет, говорил Афанасий, это совершенный Бог стал страдающим человеком — чтобы человек стал Богом. Афанасия абсолютно не устраивала предложенная оппонентами в конце концов формулировка «подобносущный (греч. ὁμοιούσιος, „омиусиос“) Отцу». И хотя графическая разность между «омоусиос» и «омиусиос» — буквально одна йота, менее болезненной и менее жестокой богословская война от этого не становилась.

Разочарованному императору это наскучило; он стал действовать полицейскими методами, добился осуждения Афанасия, вернул из ссылки ариан, понуждал константинопольского епископа принять в общение самого Ария, но в 336 году готовившийся было восторжествовать Арий скоропостижно умер (в общественном туалете, злорадно отмечали его противники).

Смерть эта ничего изменить не могла — церковь продолжала мучиться. Простая и идеально стройная формула — Бог един в трех равночестных лицах-ипостасях, — может быть, действительно представилась императору или окружавшим его епископам, когда в Никее прозвучало слово «единосущный», но представилась очень уж смутно, интуитивно. Ее еще нужно было нащупать, вербализовать, обосновать; в ситуации клинча казалось, что даже Писание тут уже не вполне помогает — но и философия не помогает тоже.

Проблема была в терминах. В приложении к божественному бытию по привычке оперировали старыми философскими понятиями οὐσία, «усия» — сущность и ὑπό-στᾰσις, «ипо-стасис» — существование, основание, но чаще всего понимали их как синонимы. Именно в IV веке их понимание начинает меняться, но дело чудовищно запутывалось при переводе дискуссии с греческого на латынь. Скажем, «единосущный» передавали как consubstantialis, «сущность» — как substantia. Но substantia (буквально — «под-стояние») — это же точная калька с греческого ὑπό-στᾰσις, поэтому, когда кто-то из греческих богословов робко писал о разнице между сущностью и ипостасью, в переводе это обращалось в кошмар. Если учитывать все сказанное, становится понятно, насколько великая революция свершилась, когда богословы так называемой Каппадокийской школы (Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский) в итоге смогли новое употребление этих терминов упорядочить и, главное, с предельной понятностью и убедительностью объяснить. Сущность, она же природа, — это общее. Ипостась, она же персона, лицо, — это конкретное.

Но труды каппадокийцев, которые в конце концов помогли изжить арианскую травму, — это уже вторая половина столетия, и до изживания еще много чего произошло. Константин Великий умер в 337 году, приняв на смертном одре крещение от арианствующего епископа. Новый император, Констанций II, покровительствовал арианам в открытую; в попытках водворить наконец религиозный мир в империи он созывал все новые и новые соборы, где арианство все более утончалось. Со временем постановления этих соборов стали даже запрещать называть Сына творением, а в 359 году Ариминский собор вовсе запретил на всякий случай пререкаемые термины «единосущный» и «подобносущный» разом — но все это отдавало политиканством. А в 361 году воцарился Юлиан Отступник, поощрявший христиан