Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Кроме того, функции аппарата управления русов, да и всех русов, по отношению к «нижнему» уровню власти могли заключаться в помощи сбора дани этим уровнем власти, значительная часть которой могла на нем и «задерживаться», не переходя выше руси. Сохранение местных властей облегчало для русов выполнение этой функции, лишая их в то же время реального контроля за размерами дани, собранной местными князьями (или иными органами управления) якобы только для удовлетворения аппетитов руси. Мечи русов или даже их появление заставляли покориться строптивых неплательщиков, а наиболее закоренелые могли просто уничтожаться или высылаться. Кандидатуры этих «закоренелых» назывались, вероятно, именно местными властями, которые таким путем, с помощью русов, упрочивали собственную власть. В этом плане, обеспечивая наиболее успешное выполнение своей функции самообеспечения, русы для «нижнего» уровня власти осуществляли классово-сословную[144] (и даже, в какой-то степени, общественную) функцию, способствуя укреплению системы управления отдельных потестарно-политических образований Восточной Европы.

Конкретизация этих положений по материалам источников дает нам следующую картину. Функции госаппарата у русов, по данным восточных авторов, остаются прежними, с некоторым смещением их соотношения внутри группы «общественных» (или «самообеспечения», в зависимости от того, как расценивать русов — как народ или социальную группу, о чем только по данным источников 1-й и 2-й традиций описания сказать невозможно). Увеличился удельный вес организации внешней торговли в ущерб грабежу иных народов (и в форме пиратства, и в форме сбора дани-откупа или контрибуции). Изменились и объекты нападений и получения «дани» — вместо «славян» им стал в основном «Рум» (Византия). Все это полностью подтверждается ПВЛ и византийскими источниками. В частности, в отношениях варягов-руси и славян вместо старой формулы «грабитель — подвергающийся ограблению» стали преобладать разного рода государственно-договорные отношения, установленные (по крайней мере, по данным ПВЛ) мирным, добровольным путем. Для византийцев этого времени или нет различия между русью и славянами, или в походах на «Рум» тогда действительно участвовали только русы.

В структуре гипотетичной славяно-финской «Северной конфедерации», судя по ПВЛ, предводители русов получают судебную функцию, то есть замещают одну из важнейших, если не важнейшую, должностную обязанность славянского «главы глав», «царя» 1-й традиции восточных источников. Второй важной функцией новых органов управления (руси в целом) было установление и поддержание кратчайшего пути в Византию. Именно таковым было задание отряда Аскольда и Дира (или только Аскольда, если Дир действительно правил раньше), а захват маленького «градка» Киева был их самодеятельностью.

Типологические аналогии как функциям «верхнего» («федерального», по современной терминологии) уровня власти, так и источникам и направлениям распределения ее доходов, в аспекте взаимодействия с «обществом», дает синхростадиальная и сходная в плане тенденций и направлений развития Скандинавия. Не только для легендарных Инглингов, но и вполне реального конунга Норвегии эпохи викингов Хальфдана Черного выделяется как главная их сакральная функция (Снорри Стурлусон, 1980. С. 34, 42). Начиная с этого же конунга подчеркивается все возрастающая судебная функция монархической власти. Конунг становится не только гарантом и инструментом (через своих должностных лиц) исполнения законов, но и отчасти их источником[145].

Во время расцвета эпохи викингов (Хальфдан умер в 860 г., см.: Лебедев, 19856. С. 98), то есть «большого переходного периода» от «вождеств» к раннему государству, судебная функция сочетает в себе еще черты реципрокности («соблюдал их сам») и нарождающееся отражение интересов господствующих в обществе страт[146].

Начиная с Хальфдана, но особенно при его преемниках Харальде Прекрасноволосом и Хаконе Добром, как одна из основных обязанностей (и прав) верховного конунга страны упоминается сбор дани (податей, выкупов) (Снорри Стурлусон, 1980. С. 39, 44, 71 и др.). Сбор дани воспринимается не только как источник доходов конунга и его людей, но и как один из механизмов объединения страны посредством повышения материальной заинтересованности местной знати в этом процессе[147].

Надо, впрочем, сказать, что в этих (судебной и фискальной) сферах управления Норвегия, судя по сагам, немного опережала Швецию и отчасти (до Харальда Синезубого, то есть до середины X в.) Данию. Однако исследователи скандинавского раннесредневекового общества рисуют его не столь развитым, как представляется по «королевским сагам». Так, А.Р. Корсунский считает короля подсудным тингу до XII в., А.Я. Гуревич отмечает, что областные законы, составленные по указаниям норвежских королей второй половины XI–XII в., были в основном памятниками обычного права, обязательного для всего населения страны, независимо от статуса. «Короли не являлись их авторами… Записи, по-видимому, были произведены по инициативе королевской власти, но по своему содержанию отражают преимущественно именно старинную народную, обычно-правовую традицию…» (Гуревич, 1977. С. 16).

Независимо от причин «модернизации» скандинавского общества в «королевских сагах»[148] по сравнению с правовыми документами можно констатировать, вероятно, опережающее развитие судебно-фискальной практики (отраженной в сагах) по сравнению с ее текстуально-юридическим оформлением.

Ретроспективно желательные для «общества» функции государства были очерчены Торгниром в речи против конунга Олава в Уппсале. Это увеличение государства за счет чужих земель, «обязанных данью», и их последующая «защита» как «своих»; конкретно для шведов желательное направление экспансии определялось как «те государства в Аустрвеге, которыми там владели твои (Олава Шетконунга) родичи и предки» (начиная от Бьерна (Эйриксона), ум. в 930 г.) (Джаксон, 1994. С. 73). Эта функция — объединение своих земель и завоевание чужих — действительно, за некоторыми исключениями (конунги Бирки и Уппсалы Олав и Эйрик в 50-х гг. IX в.), становится для скандинавских правителей главной лишь с конца IX в. «Ранняя же эпоха викингов (793–891 гг.) характеризуется низкой активностью скандинавских конунгов» (Материалы… 1985. С. 95). Подтверждением правильности выбранной аналогии является апологетизирование автором так называемого «Введения к НПЛ» «древних князей» именно за такого же рода деятельность (НПЛ. Л. 11 об.). В последнем случае функции князя и дружины прямо увязаны с источниками их обеспечения.

С учетом синхростадиальности развития Руси и Скандинавии в «варварскую» эпоху и сходства «политической культуры» можно, вероятно, контаминировать «скандинавский» набор функций и источников получения избыточного продукта и с «верхним» уровнем древнерусской государственности конца IX — середины X в. Однако, в отличие от Скандинавии, в источниках по Древней Руси явно отсутствуют сведения о кормлениях правителя и его окружения за счет собственных «усадеб» и «пиров» или за счет местных жителей (см., например, «Сагу об Инглингах»: Снорри Стурлусон, 1980. С. 30, 82). На Руси «круговой объезд» («полюдье») носил первоначально несколько иной, отнюдь не сакральноинтеграционный характер. Он имел, скорее всего, функцию «самообеспечения» власти и подтверждения ее насильственно установленных «прав». «Всегда 100–200 из них (русов) ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся» (Новосельцев, 1965. С. 400). Эти сведения Гардизи, которые, как уже говорилось, относятся к «завершению» списка авторов 1-й традиции,