Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

Уверенность в будущем тоже сильно ослабла. Глобальное потепление стало реальной угрозой, почти как тень «мальтузианского дьявола». Лишь в рядах Компартии Китая царил оптимизм: ее члены видели себя ведущими человечество вперед под знаменем социализма с китайской спецификой и идеями Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина и Си Цзиньпина. Но со стороны это больше напоминало коррумпированный авторитарный капитализм с напускной риторикой о «всеобщем процветании». Поэтому восхождение Китая не казалось наблюдателям шагом к утопии. Скорее, оно предвещало возвращение к вечному круговороту сильных правителей и страданий слабых.

Если у администрации Трампа и было видение мира, то оно строилось на подозрении, что враги внутри страны и за ее пределами – особенно небелые и не говорящие по-английски – якобы пользуются американскими свободами и возможностями. Его политика сводилась к снижению налогов для богатых, отрицанию изменения климата и хаотичному отказу от действующих норм без анализа последствий. И все это сопровождалось жестокостью, которая порой выглядела самоцелью6. Он открыто нападал на своих же чиновников по здравоохранению, но не спешил их увольнять: «Фаучи[126] – это катастрофа. Если бы я его слушал, у нас было бы 500 тысяч смертей». Или: «Фаучи и Биркс[127] – саморекламщики, которые пытаются прикрыть свои ошибки». Но когда толпа требовала уволить Фаучи, Трамп шутил: «Не говорите никому, но я рассмотрю это после выборов. Я ценю советы, я ценю их!»7 В итоге пандемия унесла жизни более миллиона американцев, особенно в тех регионах, где местные власти следовали за Трампом. В Канаде же, например, число жертв было в четыре раза меньше.

После выборов 2016 года американцы разделились на два враждующих лагеря. И почти все чувствовали, что нация находится в большой беде. Для одних Трамп был симптомом этого упадка, для других – спасением8. В любом случае Америка менялась. Либо история ее исключительности завершилась, либо эта трансформация была нужна, чтобы страна снова стала великой. Но США были не единственными в своих несчастливых обстоятельствах. И Америка, и мир столкнулись с новыми вызовами, которые угрожают достижениям «долгого двадцатого века».

Трамп не только завершил эпоху, но и показал: пессимизм и страх могут мотивировать людей не меньше, чем оптимизм, надежда и вера в лучшее.

Что же пошло не так? Хайек и его последователи были не только гениальны, но и в какой-то степени глупы. Они полагали, что рынок все решит сам, и призывали верить: «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно». Но рынок явно не справлялся, а его «работа» все чаще вызывала недовольство.

Другие мыслители – от Поланьи и Кейнса до Ленина и Муссолини – искали свои пути. Они требовали, чтобы рынок делал меньше или иначе, а другие институты – больше. Возможно, ближе всего к успеху мир подошел после Второй мировой войны, когда сочетание идей Хайека и Поланьи при поддержке Кейнса породило социал-демократию. Но и эта модель не выдержала испытания временем. И хотя неолиберализм выполнил многие из обещаний, данных элите «глобального Севера», он никак не приблизил мир к желаемой утопии.

Мир оказался в положении, которое Кейнс описал еще в 1924 году, критикуя предположение Льва Троцкого, что «моральные и интеллектуальные проблемы преобразования общества уже решены, что план существует и что ничего не остается, кроме как привести его в действие». По Кейнсу, это было не так: «Нам [человечеству] больше, чем обычно, не хватает последовательного плана прогресса и осязаемого идеала. Все политические партии берут свое начало в прошлых, а не в новых идеях, и ни одна из них не является более заметной, чем марксисты. Нет необходимости обсуждать тонкости того, что оправдывает человека, продвигающего свое Евангелие силой; ведь ни у кого нет Евангелия. Дальнейший путь должен быть разумным, а кулаки подождут»9.

Экономический рост, будь он быстрым или медленным, важен. Когда цели достигнуты – когда есть еда, жилье, одежда, достаток – даже пессимисты не хотят все это терять. Некоторые идеи трудно забыть. Среди них: «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно»; а также «рынок создан для человека, а не человек для рынка»; и – добавлю – спрос рождает предложение, но государство должно управлять этим процессом и делать это разумно.

Люди мечтали о разной утопии: царстве небесном на Земле, Аркадии с ее гармонией, роскоши и чувственных удовольствиях Сибариса, дисциплинированном совершенстве Спарты, свободе слова и действий Афин, общей цели и порядке Рима. Но недостаток ресурсов, по общему мнению, всегда мешал этим мечтам. Золотой век видели в прошлом или в далеком месте, но редко – в будущем10.

С 1870 года ситуация изменилась. В 1919 году Кейнс писал: человечество научилось создавать комфорт и удобства, которых не знали древние монархи, хотя доступны они были лишь представителям высшего класса11. Аристотель считал фантастикой идею об освобождении рабов, ведь для этого, по его мнению, нужны были божественные технологии12. К 2010 году люди превзошли эти фантазии.

Кто из прошлого не был бы поражен нашим уровнем инноваций? Но следующий вопрос неизбежен: почему, имея такие возможности, мы так и не построили мир, близкий хоть к одной из названных утопий?

К 2010 году недоверие к США в роли мирового гегемона усилили события на Ближнем Востоке. Растущее неравенство раздражало, особенно потому, что не сопровождалось ускорением экономического роста. Великая рецессия показала несостоятельность неолиберальных обещаний. Политики «глобального Севера» даже не занялись климатической проблемой. Главный двигатель роста производительности начал пробуксовывать. А великие и добрые лидеры «глобального Севера» не стремились вернуть полную занятость и не поняли, что это приведет к появлению неофашистских движений по всему миру в 2010-х годах.

Так закончилась история «долгого двадцатого века».

Возможно, он не должен был закончиться именно в 2010 году. Возможно, надежды времен Клинтона, что если его политику продолжить, то она будет способствовать восстановлению быстрого справедливого роста, всегда были только иллюзией. А может, шанс был – если бы события сложились иначе. Если бы в 2008 году США избрали нового «Рузвельта» и он (или она) смог бы повторить успех 1930-х годов. Вероятно, даже в 2016 году еще была возможность возродить модель быстрого роста и американской исключительности.

Но история пошла другим путем. После 2010 года Америка выбрала Дональда Трампа, а Европа не показала лучшего примера. Надежды на возрождение угасли.

Началась новая история, для которой нам еще предстоит придумать новый грандиозный рассказ.

Благодарности

Моя благодарность за помощь в написании этой книги огромна. Моя жена, Анн Мари Марсиариль, и дети, Майкл