Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

есть своя правота». Не случайно же, продолжает он, «более 80 процентов октябрьских погромов 1905 года произошло вокруг Киева и Одессы, где, очевидно, были сильные центры сопротивления... Сопротивление, в свою очередь, порождало ответные вспышки». Но добавляет, объективности ради, что «всё вышесказанное отнюдь не означает, разумеется, что в погромах виноваты были одни евреи». И на том, как говорится, спа­сибо...

Как и Бисмарк, оба автора считают такую позицию посредника в конфликтах сторон «объективным пониманием ситуации», даже не замечая жестокой иронии в самой попытке пропорционально «раз­делить ответственность» между теми, кто бил, и теми, кого били. Зачем, скажите, стали бы евреи создавать отряды самообороны, не будь погромов? Неужто следовало им, как баранам, покорно под­ставлять горло под ножи убийц?

Ведь в том-то же и дело, что между «высокими договаривающи­мися сторонами» было столько же равенства, сколько между тюрем­щиками и заключенными. И вовсе не о конфликте между равными шла речь, но об истязании бесправного и униженного меньшинства могущественным «административным ресурсом» самодержавной империи. О конфронтации, в которой и полиция, и бюрократия, и прокуратура, и церковные иерархи оказались поголовно на стороне погромщиков. Не только было самодержавие неспособно защитить это меньшинство, но и беспощадно, всей своей чугунной тяжестью на него обрушилось.

За столетие с четвертью пальцем о палец оно не ударило, чтобы дать этому меньшинству гражданское равноправие, отказало ему в элементарном человеческом уважении, третировало его как изгоя, заперло его в гетто. И всё это по отношению к гордому народу, про который Владимир Соловьев сказал, цитируя «иудея из иудеев», по его словам, апостола Павла: «Это народ закона и пророков, мучени­ков и апостолов, «иже верою победиша царствия, содеяше правду, получиша обетования».

Да возьмем хоть ту же оскорбительную процентную норму для приема евреев в гимназии и университеты, введенную в 1887 году в разгар контрреформы, ведь и ее Солженицын оправдывает. «Конечно же, — признает он, — динамичной, несомненно талантли­вой к учению еврейской молодежи — этот внезапно возникший барь­ер был более чем досадителен». Но, с другой стороны, «на взгляд коренного населения — в процентной норме не было преступления против равноправия, даже наоборот. Те учебные заведения содер­жались за счет казны, то есть средства всего населения, — и непро­порциональность евреев виделась субсидией за общий счет».

Значит так, не Россия выиграет от талантливости к учению части её молодежи, пусть еврейской, а «они» получают субсидию за счет «коренного населения». Явно же,что видит автор в евреях чужаков, «не наших». Явно не чувствует оскорбительности самой постановки вопроса. Не понимает, что не «досадительна» была процентная норма для этой части российской молодежи, а невыносимо, непере­даваемо унизительна.

Неужели и впрямь нужно самому побывать в шкуре «не наших», как, скажем, сегодня русские в Латвии или в Туркмении, чтобы это почувствовать? Но вот ведь Короленко почувствовал. И Соловьев тоже. И лучшие из лучших русских юристов, защищавших в 1913 году Менделе Бейлиса на чудовищном средневековом процессе, зате­янном против него российским Министерством юстиции, все это чув­ствовали. А вот Солженицын и Кожинов не чувствовали. Почему? Владимир Соловьев объяснил нам это еще 120 лет назад, когда ска­зал, что «господствующий тон всех славянофильских взглядов был в безусловном противоположении русского нерусскому, своего — чужому». Потому-то, выходит, и не чувствовали, что унижая других, унижают самих себя ни Шарапов, ни Кожинов, ни Солженицын, что сами принадлежали к этой «особняческой» традиции. Не к той, декабристской, к которой принадлежали Короленко и Соловьев.

Удивляться ли после этого, что оба автора терпеть не могут Соловьева? Еще бы! Он в одной беспощадной фразе раскрыл настоя­щий секрет их шокирующей глухоты к переживаниям «не наших», глухоты, граничащей с атрофией нравственного чувства и вынуждаю­щей их оправдывать чугунные мерзости разлагавшегося самодержа­вия. И оправдывать притом мучительно неловко. Тем, что и у других народов, дескать, тоже рыльце в пушку. Кожинов, например, сослал­ся на то, что и в средневековой Европе тоже были еврейские погро­мы, например, в 1147 и 1188 годах во время второго и третьего кре­стовых походов. И даже не подозревал человек, какую провел самоубийственную параллель. Ведь означает она невольное призна­ние, что если в Европе средневековье умерло уже сотни лет назад, то в России начала XX века было оно всё еще живо. Право, не меньшего стоит это признание, нежели памятная декларация Бердяева, что «Россия никогда не выходила из Средних веков».

Современной Америки, впрочем, Кожинов не касался, за исключением того, что объявил ее царством «идеологического тота­литаризма». Солженицын же, напротив, именно примером совре­менной Америки оправдывает российскую процентную норму 1887-го. Послушайте, как: «в общем виде — вопрос [о процентной норме], уже теперь с предела низшего, «не меньше, чем» — и сегодня бушует в Америке».

Не знаю, право, на какую степень невежества читателей рассчи­тывал автор. Ведь не мог же он не знать, что в Америке-то спор идёт о чем-то прямо противоположном тому, что происходило в самодер­жавной России. А именно о том, каким образом компенсировать даже правнуков некогда оскорбленного и униженного меньшинства, но уж никак не о его новом «досадительном» унижении.

И ничему не научил наших авторов даже развал советской импе­рии, когда миллионы русских словно обратились во мгновение ока в евреев, в «не наших», оказались гражданами второго сорта, бес­правным меньшинством в бывших советских республиках, а ныне суверенных государствах. Нет, конечно, им там не устраивают погро­мов, не запирают в какую-нибудь черту русской оседлости, не вводят для них процентную норму — но тяжко ведь всё равно, спросите их, тяжко чувствовать себя «не нашим» в своей стране.

Не помню уже кто сказал, что не было в самодержавной России «еврейского вопроса». Был русский вопрос. Я понимаю это так. Полтора столетия боролись, как мы видели, в России две традиции — декабристская и особняческая. У тех, кто принадлежал к первой, сердце болело за всех униженных и оскорбленных. Те, кто принадле­жал ко второй, болели за «своих», шельмуя «не наших» — даже в собственной стране. Какая из этих традиций возьмёт в конечном счете верх — к этому и сводится, кратко говоря, русский вопрос.

Судя потому, что серьёзные (и несерьёзные) мыслители «дер­жавного» большинства и сегодня продолжают делить свой народ на «коренное население» и «не наших», верх пока что берет традиция особняческая. В этом, по крайней мере, смысле предвидение Шарапова и его единомышленников оправдалось. Печальное заключение это нечаянно подтвердил и сам Кожинов, заметив, что «ореол поклонения, который окружает сегодня «ретроградные» лики Розанова или Флоренского [их он, конечно, тоже зачислил в черносотенцы], свидетельствуют об их духовной победе». Что же тогда сказать об ореоле