Коновал - Виктор Гросов

Потом начались странности.

Перед развилкой передовой всадник еще только поднял руку, показывая вправо, а я уже потянул повод в ту сторону. За высоким забором оказался большой конюшенный двор. Чуть дальше, а я знал по «воспоминаниям» Сухого, проезд сузится и придется пропустить сани вперед.

С Москвой Сухого связывало многое.

Как обычно после приезда во дворе суетились, снимали поклажу и разводили верховых. У сарая спорили, кому занимать теплое место, рядом вытаскивали сено. Я отвел своего коня к свободному месту и помог конюху снять седло. Рядом широкоплечий мужчина с седой прядью в темной бороде ругал двух молодых слуг.

Мужчина стоял ко мне боком, но я вспомнил его: Степан Шестак.

Еще до того, как он повернулся, я вспомнил его рыжего мерина с белым пятном под горлом и его привычку держать запасные рукавицы за поясом. Самого мерина, вероятно, давно уже не было, а рукавицы Степан носил там же.

Степан прищурился в мою сторону и бросил разговор с конюхами.

— Сухой? Вот уж встреча.

Он подошел и обнял меня по-свойски. Я ответил, стараясь скрыть неловкость. Он помнил несколько лет нашей службы. Я же помнил только имя да кое-какие мелочи.

— Давно тебя не видел, — сказал он, отступив на шаг. — Думал, все при Бельском крутишься.

— При нем и был. Сейчас с царевичем приехал.

— Вижу, ага. Слыхал еще, что ты лошадьми занялся. Решил, люди врут.

— Коневалом служу.

Степан посмотрел на сумку с инструментами у моего пояса.

— Раньше тоже к коням особое внимание уделял, если в дороге что приключалось. Только служба у тебя другая была.

Я вспомнил телегу в грязи и жеребую кобылу у обочины. Степан держал ей голову. Ни места, ни года вспомнить не смог.

— Значит, пригодилось.

— Ага, видать, пригодилось.

Его позвали от сарая. Степан обернулся, велел поставить овес в сухое место, затем снова заговорил со мной:

— Вечером увидимся. Посидим, коли время будет.

Я ничего обещать не стал. Он и не ждал обещания, просто хлопнул меня по плечу и пошел к своим мешкам.

Удивляло что никакого почтения или осторожности не было. Степан говорил со мной как с человеком, которого давно знает и которому привык доверять. Ни Бельского, ни царевича между нами в этом разговоре словно не существовало.

Другой знакомый окликнул меня, когда я проверял гнедого Ивана Ивановича. По голосу я и его «узнал».

Онуфрий Рудаков стоял у прохода, опираясь на стену плечом. Лет ему было заметно больше пятидесяти. Он хромал и я тут же вспомнил старую рану в колене. А заодно и то, что после второй чарки Онуфрий начинал рассказывать про Новгород, причем каждый раз одну и ту же историю.

— Жив, стало быть, — сказал он.

— Пока да.

Онуфрий подошел ближе и посмотрел на гнедого.

— Хороший конь.

— Спокойный. В дорогу самое то.

— А я слыхал, ты теперь их лечишь.

— Приходится.

Я отвечал максимально односложно, не пытаясь завязать разговор. Да и не думал я о том что будут такие ситуации.

Онуфрий провел ладонью по шее мерина и ощупал плечо.

— Тебе, может, и подходит. Ты раньше человека мог весь день слушать и ничего про него не понять, а на коня глянешь — сразу знал, сколько тот прошел и когда кормлен.

Я промолчал.

— А помнишь, под Серпухов ходили, к Коломне? По литовской дороге дважды ездили. Ты впереди держался. Если посылали тебя одного, следом другого человека ставить не было нужды: что поручили, то и сделаешь. Хорошие были времена…

Онуфрий говорил буднично.

Я спросил про колено. Зимой сильнее тянуло, верхом он еще ездил, хотя дальних разъездов старался избегать. Мы поговорили несколько минут о людях; половину имен я узнавал, остальные слышал будто впервые.

— Забыл уже? — спросил Онуфрий.

— Бывает, да…

Он внимательно посмотрел на меня, потом пожал плечами.

— После такой службы всякий что-нибудь да забудет. Сыщешь время — приходи. Мои тут недалеко.

Он назвал двор. Я сразу понял, где тот находится, хотя сам там никогда не был.

К вечеру я уже раздражался из-за таких мелочей. Знал, где искать воду во дворе, хотя из-за сарая колодца было не видно. Узнал конюха, который сильно располнел и остался без двух передних зубов. При встрече с худым служилым вспомнил, что тот терпеть не мог ездить на серых лошадях после какого-то падения. Люди здоровались со мной, а после пары слов шли дальше. Для большинства я оставался обычным Сухим, который несколько лет служил в других местах, а теперь вернулся.

Ближе к сумеркам я вышел узнать, куда поставили обозных лошадей. У ворот ждал плотный мужчина в хорошем кафтане. С ним я определенно встречался раньше, но имени сразу не вспомнил.

Он сам назвался:

— Гаврила Костров. Под Серпуховом вместе стояли два раза.

Я вспомнил тесный двор под дождем и трех запасных коней под навесом. Гаврила ругал молодого слугу за слабо затянутую подпругу.

— Помню, да.

Гаврила махнул головой и некоторое время говорил о службе: после Серпухова его перевели ближе к Москве, потом прибавились хозяйственные дела. Я слушал и ждал, с чем он пришел.

Наконец Гаврила заговорил о главном.

— Сын у меня есть, Федор. Двадцать второй год пошел, третий год служит. То с вестью пошлют, то у ворот поставят. При обозе тоже держали. Верхом крепок, грамоту знает малость. Хотел бы к хорошему делу пристроить, пока молодой.

— При чем здесь я?

Гаврила взглянул в сторону двора, где разместились люди Ивана Ивановича.

— Ты с царевичем приехал, при нем ходишь. Мне самому туда с просьбой лезть глупо: ни службы общей, ни человека, который слово скажет. А ты Федора хотя бы посмотреть можешь.

— Я людей не набираю.

— Знаю. Прошу малого. Если Ивану Ивановичу понадобятся люди, назови имя. Пусть Федор придет и покажет, чего стоит. Не годится — значит, останется где служит.

Ради службы для сына Он потратил вечер на ожидание у ворот, просил старого знакомого об услуге.

— Обещать место не стану, — сказал я. — Если людей станут искать, про Федора скажу.

Гаврила выдохнул и поправил рукавицу.

— Мне этого довольно. Я потому к тебе и пошел. Раньше ты зря слов не давал.

Он собрался уходить, потом задержался.

— Да, ты имей в виду, Сухой: я с такой просьбой не один.

— И много вас?

— До меня двое про