Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

вероятно, можно отнести ко второй половине IX — началу X в. Сам характер получения избыточного продукта оказывается где-то между грабежом чужого народа и сбором податей-налогов со «своего»[149], он типологически отличается, но, вероятно, синхростадиален пирам скандинавских конунгов у «своих» подданных. Одновременно у того же автора бросается в глаза еще одна специфически «русская» (для стадии «варварства», конкретных регионов и времени) статья «государственных» доходов: торговые сборы («их царь взимает с торговли», см.: Там же).

Особая роль международной торговли в качестве одного из главных, если вообще не ведущего и даже единственного, факторов становления и первоначального развития Древнерусского государства давно стала общим местом историографии, особенно зарубежной. Именно «монетарность» экономики считается (а данными археологии и нумизматики вроде бы подтверждается) той особенностью, которая сближала Русь с Византией и отделяла ее от «классической» (позднекаролингской) Западной Европы (Вернадский, 1996. С. 15).

Хотя характеристика Византии того времени как страны «с развитой торговлей и прибыльными ремеслами… выгодно выделяющейся на фоне аграрной и феодальной Европы» (Там же), не полностью, как показывают исследования некоторых советских византинистов (например: Курбатов, 1988), соответствует истине.

Не с внутренней экономической потребностью, а с торговлей на дальних зарубежных рынках связан такой источник обогащения «верхнего» уровня власти в целом, то есть «корпорации русь», как рабство (особенно высока была продажная стоимость некоторых рабынь на Востоке, в то время как в «Циркумбалтийском регионе» дороже стоил раб)[150]. В связи с этим очевидно, что при невозможности использовать в крупном землевладении свободных общинников (аллода, как на Западе, не было) и невыгодности «наймитов», оно в зоне подобной торговли могло получить развитие лишь в результате нарушения традиционных связей или перенасыщения рынка рабов в Византии и на Востоке. Другим фактором, ограничивавшим работорговлю, могло стать воздействие христианской идеологии.

Купцы составляли часть «корпорации русь», и если они и не были причастны к управленческим функциям «верхнего» уровня власти, то, как говорят договоры с греками, пользовались его финансово-торговыми привилегиями. Отношения этой части господствующей (но не обязательно правящей) верхушки Древней Руси с князем реконструируются не по отечественным, но по восточным (Ибн Фадлан) и скандинавским источникам («Сага об Олаве Святом»). Первые свидетельствуют о ранговой стратификации участников торговых предприятий русов, наличии в их среде как «знати», с одной стороны, так «девушек» и «рабов» — с другой. При этом можно говорить об известном демократизме отношений между этими категориями при жизни («собираются… в одном большом доме»), но очень четкой дифференциации погребальных обрядов по знатности и богатству (Ковалевский, 1956). Конунги также участвуют в международной торговле, но как частные, хотя и высокопоставленные, лица, вступая в купеческие «товарищества»[151]. «И когда Гудлейк пришел к нему, говорит ему конунг, что он хочет вступить с ним в товарищество, попросил его купить себе те ценные вещи, которые трудно достать, там в стране» (Древнерусские города, 1987. С. 71). Цель торговых сделок — предметы «престижного потребления». В данном случае речь идет о короле Норвегии и его участии в торговле по «Восточному пути» с Хольмгардом и Гардариками в целом. Можно предположить, что такой же характер носило участие правителей в торговле русов с «Румом, Хазараном и Булкаром» (Новосельцев, 1965. С. 397, 399), отмеченное, кстати, в договорах руси с греками.

Очевидное отличие, отмеченное Гардизи, — получение «царями» русов доходов и с чужой торговли, заимствованное, вероятно, у правителей Византии или, скорее всего, Хазарского каганата (Там же. С. 387). Еще одно отличие, косвенно фиксируемое данными о «полюдье» у Константина Багрянородного, — это реализация его («полюдья») вещественных результатов ежегодно на рынках Византии (вероятно, и Востока). Может быть, именно возможность сбыта продуктов, полученных в лесах Восточной Европы, в «Каспийско-Понтийском» регионе, послужила главным стимулом изменения экономического содержания данного процесса. По более, вероятно, ранним данным Гардизи, «русы» брали у «славян» лишь на свое содержание. Здесь мы сталкиваемся с двумя видами источников получения избыточного продукта правящей верхушкой русов и всей их «корпорацией». Один из них, в свете гипотезы «двухуровневости», можно отнести к эндоэксплуатации, другой (в широком смысле, то есть что источники дохода находятся за рубежами данного потестарно-политического организма) — к экзоэксплуатации. И «полюдье», и международная торговля — две стороны одного взаимосвязанного процесса эксплуатации населения «верхним» уровнем власти формирующегося государства. Процесс этот одновременно относится к сфере и функций «государства», и его взаимоотношений с «обществом».

В отношении «полюдья» в последнее время появилась тенденция считать его не просто способом сбора дани, а достаточно универсальным для определенной стадии («раннегосударственной», см.: Кобищанов, 1995) политогенеза механизмом реализации властных функций государства, как бы подтверждением его сакральных связей с «обществом» (Ю.М. Кобищанов, Л.В. Данилова, И.Я. Фроянов). По определению Л.В. Даниловой, в частности, русское «полюдье» напоминает стадиально чуть более позднюю вейцлу — королевское «кормление» (Гуревич, 1977. С. 148), восходящее к поездкам по пирам в своих общинах (Там же. С. 6; Данилова, 1994. С. 180). У Ю.М. Кобищанова «полюдье» как универсально-стадиальное явление считается полифункциональным. За это его критикует И.Я. Фроянов, выделяя в «полюдье» главную, по его мнению, сторону — ритуально-магическую (Фроянов, 1996. С. 479). В этом отношении исследователь считает возможным четко отделять для Руси «полюдье», как механизм сакральной интеграции «своих», от дани. Последняя взимается с «чужих» не столько из экономических соображений, сколько в целях регулярно повторяемого напоминания и подтверждения идеологически-сакральными средствами права на господство над теми, кто дань платит (Фроянов, 1996. С. 501, 802).

Идея разделения эксплуатации на «эндо» и «экзо» не нова, она неоднократно постулировалась в позднесоветской этнографии. Что же касается ее конкретного применения к такому чисто русскому явлению, как «полюдье» (недаром Константин VII, наряду с весьма неадекватным переводом «кружение», приводит и славянскую транскрипцию «полюдия»: Константин Багрянородный, 1991. С. 51), то оно весьма спорно. Во-первых, вряд ли правомерно отождествлять действительно носящее сакральный оттенок описание «поборов» славянского «главы глав» со своего населения у авторов 1-й традиции восточных источников и фиксируемое на 100 лет позже «полюдье», осуществляемое всеми русами. В качестве объекта «полюдья» выступают у Константина не они сами, а зависимые (союзные) от «Росии» «славинии» (Там же). Таким образом, здесь речь идет о явлениях двух разных уровней и систем отношений. Второе, скорее всего, восходит к упомянутому Гардизи ежегодному «кормлению» части русов в земле славян.

Что же касается гипотезы И.Я. Фроянова о том, что «полюдье» относилось лишь к «Росии» (то есть, в его понимании, к землям Полянской общины) и носило лишь ритуально-магический характер, а со «славинии» бралась дань, то она не находит подтверждения в источниках. Предположение о том, что Константин VII мог в данном случае смешать два разных явления (дань и «полюдье») (Фроянов, 1996. С. 486–487), вряд ли можно считать