Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

имелось в виду, что депутаты не только помогали рабочим с организацией новых профсоюзов, но и заверяли их, что новые власти поддержат их требования о повышении заработной платы и прочие претензии, и развеивали опасения, что эти требования повлекут за собой массовые увольнения или полное закрытие предприятий. «Необходимое вмешательство государства в экономическую жизнь России началось», — в конце марта 1917 года ликовала «Рабочая газета»[846].

Между тем правительство старалось достаточно оперативно изыскать новые источники поступлений. Редакторы либеральной газеты «Русские ведомости» призывали подумать о новых налогах и принудительном государственном займе[847]. Был подготовлен закон о чрезвычайном налоге, резко повышавший ставки налога на доход в размере более 10 тыс. руб., а также о более решительном обложении налогами военных прибылей. Самым радикальным шагом, предпринятым как раз тогда, когда на Финляндский вокзал Петрограда после поездки через Германию в запломбированном вагоне прибыл лидер большевиков В. И. Ленин, стал новый выпуск 5-процентных государственных облигаций, с большой помпой провозглашенный «Займом свободы». С его помощью намеревались собрать средства для содержания армии и защиты революции. Призывами подписываться на него были заняты первые полосы ведущих российских либеральных газет. С этой же целью по улицам разъезжали автомобили с агитаторами.

Этот заем был шестым с 1914 года. Облигации нового займа, так же как и в случае предыдущих царских займов, имели небольшой номинал ради их доступности для широких слоев населения и предполагали погашение в течение 49 лет при ставке в 5 %. Ни один из этих займов не пользовался большим успехом. В нескольких крупных банках даже хранились нераспроданные облигации[848]. По мнению как редакторов «Биржевых ведомостей», так и согласных с ними членов Временного правительства и лидеров Петросовета, в финансовом плане «Заем свободы» означал, что после свержения царского режима положение государства не изменилось. В лучшем случае даже полная распродажа облигаций мало что дала бы, если бы не удалось обуздать инфляцию, а для этого нужно было обеспечить страну продовольствием и другими товарами первой необходимости. В худшем же случае заем бы лишь обременил государство необходимостью выплаты процентов и погашения облигаций, которая бы сохранялась на протяжении примерно полувека, до 1960-х годов[849].

Легко можно понять, почему Временное правительство расценивало «Заем свободы» как важный символический жест, пусть даже его финансовые выгоды почти наверняка были бы ничтожными. (За апрель 1917 года, когда на заем подписывались наиболее активно, удалось выручить 760 млн руб., чего хватало на 15 дней войны[850].) Терещенко, Шингарев и их коллеги из либерального лагеря намеревались не только облегчить бедственное финансовое положение государства, но и пробудить патриотический дух в революционной России. Тем не менее в символическом плане заем способствовал достижению ясности в том, что касалось до сих пор нерешенного вопроса о смысле и задачах войны. Он, с точки зрения либеральной печати, послужил еще одним сигналом о намерении нового правительства изыскать необходимые ресурсы для ведения войны до победного конца при отказе от аннексий и взимания контрибуций с побежденных держав. Об этом правительство объявило 28 марта 1917 года. При этом в глазах большевиков и меньшевиков-интернационалистов, входивших в состав Исполкома Петросовета, в связи с займом непосредственно вставал вопрос о том, действительно ли новый сбор средств на ведение войны отвечает интересам рабочих и крестьян, на которых ложилась основная тяжесть потерь. Во главе атаки стояла член Исполкома А. М. Коллонтай. Будучи одним из петроградских большевиков, полностью поддерживавших требование Ленина о выходе России из войны, она считала любые попытки укрепления «буржуазного режима» однозначно вредными для интересов пролетариата России и всего мира. Исполком Петросовета разошелся во мнениях по этому вопросу. Когда вопрос был поставлен на голосование в Петроградском совете, более двух тысяч делегатов согласилось с тем, что «прямой обязанностью революционного пролетариата и армии как перед страной, так и перед трудящимися всего мира является содействие финансированию русской революции»[851].

Для скептицизма имелось достаточно оснований. «Заем свободы» вскоре столкнулся с сопротивлением со стороны самых разных кругов. Управляющие отделений Госбанка из провинциальных городов писали, что он не вызывает интереса у крестьян, находящихся кое-где под влиянием агитаторов, прибывших с фронта. Терещенко говорили, что служащие его собственного министерства с их ничтожными окладами даже не думают о подписке. Не могли вдохновить министра и донесения из провинции. Из Риги пришло тревожное предупреждение, что от «Займа свободы» отказываются именно потому, что выручка от него пойдет на продолжение «агрессивной войны»[852].

Придание смысла потерям: политика, страсти и Апрельский кризис

Даже если агитаторы, выступавшие против «Займа свободы», и не были сторонниками большевиков, возвращение Ленина и его знаменитые «Апрельские тезисы» явно возбудили противников войны. Если революционная Россия голодала и из-за войны стояла на грани банкротства, то самым логичным шагом было прекратить сражаться. Возможно, это бы даже стало для немецких и австрийских солдат стимулом к свержению их режимов. С подачи Церетели, понимавшего, что Германия, наоборот, может начать наступление и двинуться на Петроград, желая восстановить самодержавие, Петроградский совет высказался за «революционное оборончество», в рамках которого целью войны стала не победа, а защита революции как таковой. Если прежние потери невозможно было ничем оправдать, то потери во имя обороны революции стали бы благородной жертвой. В. И. Ленин, однако, был однозначно против такой точки зрения. Первый же из «Апрельских тезисов» осуждал позицию Петроградского совета. По мнению Ленина, честные рабочие, поддерживавшие позицию Петросовета, были обмануты. Существовала «неразрывная связь» между капитализмом и империалистической войной. Без свержения самого капитализма было нельзя, — подчеркивал Ленин, — закончить войну «демократическим, не насильническим, миром». При необходимости следовало превратить мировую войну в гражданскую[853].

Мало кто из либералов и тем более членов правительства сомневался в том, что войну нужно продолжать. Они были согласны с Милюковым, что потери во имя военной победы (а Милюков сам потерял сына) все же необходимы, чтобы обеспечить историческое развитие России как великой мировой державы. А для этого, несмотря на революцию, все равно был нужен контроль над Константинополем и Дарданеллами, как Милюков в январе и феврале писал в «Вестнике Европы», точно так же как для демократической Франции были нужны возвращение Эльзаса-Лотарингии и контроль над немецкими промышленными центрами в Рейнланде. В свою очередь, социал-демократы понимали, что революционная Россия должна защищаться от новых немецких и австрийских ударов. Немецкая победа наверняка означала бы гибель революции и восстановление самодержавия в той или иной форме. Поэтому «революционное оборончество», необходимое с точки зрения российского исторического будущего, являлось единственной законной причиной для продолжения войны[854]. В том же, что касалось отношения Ленина к войне, самым важным был не его хорошо известный радикальный интернационализм, который разделяли многие