Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

к спокойствию. Большую озабоченность вызывала позиция солдат гарнизона. Как сообщала «Речь», генерал М. В. Алексеев, ставший главнокомандующим, полагал, что лозунг «Война без аннексий» ослабит моральный дух армии. Генерал Л. Г. Корнилов, командующий войсками Петроградского военного округа, просил позволения выставить свои войска против солдат гарнизона[865]. В Петрограде и Москве на улицы снова вышли многочисленные демонстранты, выступавшие за и против правительства. Солдаты гарнизона несли транспаранты, осуждавшие Милюкова и Гучкова. Местные советы в ряде крупных городов призывали к отставке Милюкова. Главный комитет Южной железной дороги от имени 75 тыс. железнодорожников потребовал от Временного правительства немедленно начать мирные переговоры[866]. Сила, заложенная в массовых протестах, снова вышла на первый план, на этот раз сделав экзистенциальным вопросом русской революции и русской власти войну как таковую.

Глава 9. Социальный конфликт, посредничество и революционное государство

Через семь недель после того, как Временное правительство и Петроградский совет взяли на себя задачи революционной власти, апрельские демонстрации показали обеим сторонам «двоевластия», насколько были сложны стоявшие перед ними задачи в действительности. Пусть даже выходу демонстрантов на улицы способствовали большевики, но это удалось им лишь потому, что они затронули скрытые тревоги и воинственные чувства. 27 апреля 1917 года, как раз тогда, когда состав правительства вызывал большие сомнения, А. И. Шингарев заявил на большом собрании торговцев и аграриев, что на данный момент важнейшим является вопрос продовольствия и что ответственные люди не вправе и дальше смотреть на вещи с классовой точки зрения. Во многих местах на фронте продовольствия имелось всего на один день. Шингарев писал: «Мы пережили необыкновенно жуткие дни. Мы находимся на краю пропасти»[867].

Все три Больших сюжета, затрагивающие 1917 год, делают вполне понятный упор на политическом значении состоявшейся в конце апреля реорганизации Временного правительства в коалиционный режим. Как выразились «Известия», с точки зрения демократических сил «буржуазное» правительство, сформированное 3 марта, опиралось на юридическое понимание государственной власти, не учитывавшее того факта, что в подчинении у Временного правительства и Петросовета находились разные и противостоявшие друг другу социальные слои. И «ответственным людям» Шингарева следовало принять это во внимание. Если правительство желало успешно довести дело до созыва Учредительного собрания, оно поневоле должно было поделиться властью с Петроградским советом и работать под его «контролем»[868]. В тот же день газета «Речь» дала понять, что П. Н. Милюков и другие лидеры кадетов — именно те юристы, на которых ополчились «Известия». По мнению либерального издания, коалиция может существовать лишь в том случае, если отдельные министры будут играть роль представителей своей партии и работать, опираясь на партийные коалиции и альянсы. Разговоры о коалиции в России «не основываются на „рациональности“ („рациональности“ в том смысле, в каком ее понимали либералы), поскольку Временное правительство — не кабинетный режим в парламентском смысле слова. Его задачи и политика носят общенациональный, а не партийный характер. Если члены руководства Петросовета войдут в состав правительства, то лишь для того, чтобы формально разделить тяжелую ответственность, возложенную на всенародное и непартийное правительство, стоящее на страже общегосударственных интересов, а не интересов отдельных общественных групп. И будет это до тех пор, по крайней мере, пока идет война»[869].

Чего в полной мере не осознавала ни одна из сторон, так это того, чем могла обернуться для ответственного правительства та буря страстей, что по-прежнему структурировала революционную власть и политику: озлобление и горе семейств, чьи отцы, мужи, сыновья, а порой и дочери входили в число 5,8 млн жертв войны; беспокойство тех промышленников и коммерсантов, чьи предприятия и социальное положение тоже оказались под ударом; опасения землевладельцев, подобных самому Шингареву, чье имение под Воронежем было уязвимо для нападений и который в конце лета потеряет там жену; и тревоги тех трудящихся мужчин и женщин, которые по-прежнему всякий раз рисковали своим рабочим местом и благополучием, когда покидали работу, уходя на поиски еды — буря страстей, охвативших все слои населения Российской империи, народ, который ждал от революции не только и, скорее всего, не столько гражданских свобод, сколько благоденствия и безопасности.

В глазах многих либералов и сторонников старого режима апрельские беспорядки 1917 года отражали анархистские побуждения народа. В столице и за ее пределами в самом деле имелись люди, называвшие себя анархистами. Они вскоре привлекли к себе внимание всей страны, захватив известный петроградский особняк и подняв над ним анархистский флаг. Разумеется, затруднительно вычленить все эмоции того момента, как и в случае любых других событий такого рода. Тем не менее, судя по надписям на плакатах и описаниям, составленным очевидцами, было бы справедливо сказать, что эти демонстранты, выступавшие против войны и «министров-капиталистов», как и противостоявшие им участники выступлений в поддержку режима, мотивировались вполне внятными побуждениями. В ответ на лозунги «Долой Временное правительство!» и «Долой войну!» звучало «Смерть изменникам!»[870]. Никто не знал, в какой степени эти антивоенные демонстрации были организованы сторонниками Ленина, а в какой они были спонтанными выступлениями. Более того, никто не знал, что из этого было бы хуже. Московский совет 89 голосами против 15 высказался против новых демонстраций и отмежевался от обращенных к рабочим призывов бастовать. Совету не нужны были спонтанные демонстрации, он признавал только демонстрации, организованные им самим[871].

Политика и Первая коалиция

В политическом плане Апрельский кризис 1917 года, как он назывался во всех трех Больших сюжетах, был первым серьезным столкновением стихийных сил, заложенных в демонстрациях и восстаниях, с формальной властью государства, претендующего на монопольное применение любых орудий насилия. В тот момент силы озлобленной улицы, порожденные военными потерями и дефицитом товаров первой необходимости, взяли верх над силами принуждения. Возможность разгона демонстрантов государством замаячила 20 апреля 1917 года, когда генерал Л. Г. Корнилов заявил о готовности вывести свои войска на улицы Петрограда с тем, чтобы восстановить порядок. Получив отпор со стороны Петросовета, возмущенный генерал отступил к могилевской ставке для перегруппировки сил. Ни на минуту не забывая историю Французской революции 1789 года, и либеральные демократы, и демократические социалисты по-прежнему опасались политической контрреволюции сверху ничуть не меньше, чем потенциального насилия социальной революции снизу.

Полную картину трений среди лидеров меньшевиков перед лицом апрельских демонстраций и все более враждебной критики со стороны более радикальных эсеров и большевиков приводит историк Зива Галили. По ее словам, И. Г. Церетели ежедневно собирал небольшую группу с тем, чтобы координировать позицию Исполкома Петросовета и выработать дальнейшую стратегию. Одним из членов этой группы был меньшевик Ф. И. Дан, редактор «Известий»[872]. Также в ее состав входили депутаты Думы Н. С. Чхеидзе и М. И. Скобелев, В. Г. Громан (ставший главой экономической комиссии Петросовета) и два эсера — Н. Д. Авксентьев и В. М. Чернов: первый был председателем нового Совета крестьянских депутатов,