Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

повышение заработной платы, пересмотр шкалы ставок, оплата рабочих дней, пропущенных по болезни, дотации на оплату жилья, сокращение рабочего дня при сохранении прежней заработной платы и оплата сверхурочного труда. Активнее всего бастовали в тех губерниях, где наблюдалось стабильное снижение реальных доходов — это было явным подтверждением того, что за требованиями о повышении заработной платы стояла не политическая агитация или, по крайней мере, не она одна[882]. Участники забастовочного движения также решительно требовали достойного отношения к себе в ходе социальных взаимодействий, пересмотра производственных практик и улучшения жилищных условий. Российские заводы еще до революции были известны большой продолжительностью рабочего дня и скверными условиями работы по сравнению с Западной Европой и США. На предприятиях господствовали антисанитария и пренебрежение нормами безопасности. В порядке вещей был 11-часовой рабочий день, так же как и плохое освещение и отсутствие вентиляции в цехах, опасные станки и широкое использование детского труда, которое еще до Первой мировой войны подхлестывало либеральное реформистское движение, равно как и социал-демократическую активность[883].

Таким образом, в ходе майских и июньских забастовок были выдвинуты как давние, так и свежие претензии. Рабочие одного завода во Владимире требовали выдавать им по 60 коп. в неделю на посещение бани и 2 руб. в качестве субсидии на жилье[884]. В Калуге рабочие добивались помесячной оплаты вместо поденной, 8-часового рабочего дня с началом работы в 9 часов, полуторачасовым полуденным перерывом на обед и получасовым перерывом на чай, двухнедельных отпусков, трехмесячных отпусков по болезни с сохранением прежней зарплаты в течение месяца, уведомлений об увольнении за 2 недели до него, а также чтобы им подавали чай после обеда, не делали никаких вычетов из зарплаты за время, потерянное вследствие забастовок, никого не увольняли в качестве наказания, и улучшили условия труда для тех, кто обучался в местных учебных заведениях с целью повышения своего статуса[885]. Этот и подобные ему списки требований, публиковавшиеся в «Правде» и других газетах, создают у некоторых историков впечатление, будто они были составлены местными большевиками, а не самими рабочими, и показывают не столько желания рабочих, сколько степень участия этих сторонников Ленина в подстрекательстве рабочих к протестам. На самом же деле имеется более чем достаточно примеров такого рода, чтобы дать понять, что чувства и желания, о которых свидетельствуют подобные списки, разделялись широкими слоями вне зависимости от того, кто их составлял. Более того, с учетом разумности многих из этих требований и представления о том, что они могут быть немедленно выполнены, сопротивление управляющих предприятий в мае и июне стало для бастующих некоторым сюрпризом. Средняя продолжительность всех забастовок составляла в эти недели 12 дней — почти вдвое дольше, чем до 1917 года[886].

В то время как внимание историков, изучающих 1917 год, в первую очередь привлекают забастовки политически активных металлистов и текстильщиков, двумя из наиболее поучительных в смысле самоидентификации и позиции бастующих были забастовки в сфере услуг: забастовки работниц петроградских прачечных и персонала городских ресторанов и кафе. В обоих случаях причиной протестов служила не столько низкая заработная плата, сколько вопросы личного и коллективного достоинства, что отражалось в выдвинутом бастующими по примеру солдат требовании, чтобы к ним обращались не на «ты», а на «вы». (В статье, опубликованной в «Известиях» 19 июля 1922 года, Л. Д. Троцкий выделял этот момент как ключевую предпосылку предпринятой большевиками попытки культурной революции[887].) Забастовка работниц петроградских прачечных началась 1 мая 1917 года, в тот же день, когда Исполком Петросовета проголосовал за участие в коалиционном правительстве. Работу бросило около 5500 женщин, трудившихся на 200 предприятиях. Их новый профсоюз выдвинул от их имени требования о 8-часовом рабочем дне, гарантированном минимальном заработке, расчетных книжках для точных расчетов, уведомлении об увольнении за 2 недели, улучшении санитарных условий в прачечных, двухнедельном оплачиваемом отпуске и месячном отпуске по болезни. Но на первом месте стояла защита личного достоинства, особенно требование вежливого обращения со стороны нанимателей[888]. Ответная реакция была жесткой. Хозяева прачечных якобы называли своих работниц «гадюками» и «грязью». Согласно сообщению в «Правде», возможно, преувеличенному, хозяева гонялись за забастовщицами с раскаленными утюгами и старались добиться того, чтобы их оставили без жилья, оштрафовали и даже арестовали[889]. На поддержку забастовщиц выступили другие работницы и даже их товарищи — рабочие из других секторов. Многие жертвовали деньги в забастовочный фонд профсоюза. Такие активисты, как А. М. Коллонтай, выступали на массовых митингах, призывая к солидарности. Через неделю хозяева прачечных начали удовлетворять требования забастовщиц о повышении зарплаты и достойном обращении; забастовка завершилась триумфом женщин и их дела[890].

Между тем после состоявшегося 27 июня 1917 года собрания с участием 3 тыс. человек (по сведениям газеты «Новая жизнь») начали бросать работу петроградские официанты, официантки и прочий персонал ресторанов и кафе. 30 июня они прошли многолюдной процессией по центру Петрограда после того, как ассоциация владельцев ресторанов и кафе отказалась от улаживания конфликта силами посредников. Бастующие несли транспаранты с лозунгами: «Мы заставим уважать в официанте человека» и «Долой чаевые подачки: официанты — граждане!», а также транспаранты с требованием охраны женского и детского труда. (Участники аналогичной забастовки официантов в далекой Казани требовали покончить с «рабством и унижением».) Эти события тоже широко освещались в газетах. Некоторые владельцы, будучи не в состоянии понять, почему чаевые воспринимаются как унизительная практика, поначалу не желали идти на уступки. Впрочем, через несколько недель было достигнуто соглашение о переводе бастующих на жалованье, 8-часовом рабочем дне, месячном отпуске и mirabile dictu — отмене чаевых[891].

Эти забастовки персонала прачечных и ресторанов примечательны тем, что их участниками были преимущественно женщины, чьи требования о достойном обращении находили широкий отклик у всех трудящихся. Едва ли пользуясь популярностью у представителей петроградского «бульварного общества», оставшегося без чистой одежды и хороших ресторанов, они как будто бы символизировали надежды наемных работников на то, что революция наконец обеспечит им рост материального благосостояния и защищенность. Именно поэтому руководство Петроградского совета оказалось в сложном положении. Во многих случаях бастующим не удавалось почти ничего добиться, несмотря на оптимистичные ожидания. «Рабочая газета» и другие социалистические издания, поддерживавшие забастовщиков, упирали на потребность в сильных профсоюзах. Особое внимание уделялось невзгодам разочарованных забастовщиков, не получавших зарплаты и напрасно рисковавших лишиться работы[892].

Впрочем, хозяева заводов и фабрик тоже находились в сложном положении. В глазах владельцев заводов защищать порядок в российской промышленности, обходя стороной дополнительные «классовые» представления и конфликты, было невозможно. Торгово-промышленным группам следовало стоять на том, что их собственные интересы в то же время являются национальными интересами, что национальное благосостояние и сама судьба революции зависят от стабильной и продуктивной работы промышленности. Некоторые полагали, что для