Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

решения этих вопросов требуется тщательно продуманное законодательство. С ними невозможно было разобраться наскоро и методом ad hoc. В то же время эти надбавки сами по себе воспринимались как признак слабости государственного вмешательства, а не его силы. Возлагая на казну дополнительное серьезное бремя, надбавки, выплаченные в апреле и мае 1917 года, не имели успеха. Вообще говоря, сами железнодорожники не думали, что им нужна комиссия Плеханова для учреждения надбавок и разработки новой шкалы окладов. Железнодорожные комитеты могли сделать это своей собственной властью[919].

М. И. Скобелев, оказавшийся в неустойчивом положении между трудом и капиталом, продолжал видеть свою задачу в том, чтобы заботиться о благополучии революционного государства и его революционных рабочих. Это стало ясно в ходе двух широко освещавшихся конфликтов: один касался рабочих горнорудных и металлургических предприятий Донбасса, другой — огромного частного оборонного комплекса в Сормове под Нижним Новгородом. Очевидным камнем преткновения в обоих случаях была заработная плата, и реакция министерства в обоих случаях сводилась к тому, что ни одна из сторон не имеет права отстаивать свои классовые интересы за счет государства. Вопрос повышения зарплаты невозможно было рассматривать в отрыве от вопроса прибылей владельцев, однако рабочие не могли игнорировать ни реального роста производственных издержек, ни угрозы, которой остановка работы подвергала национальное благополучие России. Если рабочие и промышленники не давали согласия на арбитраж, ни Министерство труда, ни государство не могли навязать им условий урегулирования. Обеим сторонам следовало поставить потребности страны выше собственных потребностей[920].

Однако в ходе конфликтов были затронуты намного более серьезные вопросы, чем заработки. В случае Донбасса рабочие уже добились повышения зарплаты. Для донбасских промышленников главную угрозу представляли собой попытки рабочих получить больше полномочий в сфере контроля над производственными процессами и условиями труда в шахтах, а также полное отсутствие дисциплины в промышленности. В управление предприятиями вмешивались всевозможные самозваные комитеты. Управленческий персонал чувствовал себя запуганным. Самые способные представители всех специальностей пытались уволиться[921]. Сормовский конфликт тоже был связан не только с зарплатой, но и с вопросом управленческих полномочий. Поначалу дирекция завода утверждала, что дополнительное повышение зарплаты «немыслимо», этим ответом приводя рабочих в ярость. Забастовочный комитет, в состав которого входило несколько заводских рабочих, симпатизировавших большевикам, немедленно вынес вопрос на рассмотрение местного совета, который отправил Скобелеву телеграмму с просьбой о помощи. Ситуация была крайне напряженная. 23 мая 1917 года дирекция согласилась поднять зарплату, если государство увеличит закупочные цены, рабочие дадут согласие на возвращение служащих администрации, уволенных в начале марта, а заводской комитет передаст заводоуправлению все полномочия по контролю над производством. Рабочие сразу же отвергли эти условия, так же как и их сторонники в местном совете. На 31 мая была назначена забастовка. К тому моменту сообщения о сормовском «кризисе» печатались во всех крупных газетах. Страна задавалась тревожным вопросом — прекратит ли работу один из крупнейших и важнейших оборонных заводов[922].

20 июня 1917 года, во время наступления Керенского, около 25 тыс. рабочих Сормовского завода бросили работу. Некоторые наблюдатели полагали, что эта забастовка была как следствием реально накопившихся у рабочих проблем, так и следствием антивоенной большевистской пропаганды[923].

Крестьянский активизм

5 мая 1917 года, когда создавался коалиционный кабинет, министр-председатель Г. Е. Львов утверждал, что правительство честно выполняло программу, за которую выступал Исполком Петросовета, несмотря на это, за два месяца работы страна пришла «к тому грозному положению, в котором мы сейчас находимся»[924]. В своем заявлении коалиционное правительство говорило о необходимости завершить войну. Для этого оно намеревалось поддерживать демократизацию армии и надеялось, что солдатские комитеты укрепят решимость бойцов защищать новый строй. Правительство планировало «решительно и неуклонно» бороться против дальнейшего развала экономики и выступало за усиление контроля над производством, транспортом, рыночным обменом и распределением. Предполагалось повышение налогов на богатых, а также продолжение усилий по «наискорейшему» созданию местных органов демократического самоуправления, включая новые представительные земства волостного уровня в деревне. Декларация коалиционного правительства завершалась обязательством принять «самые энергичные меры против всяких контрреволюционных попыток, как и против анархических неправомерных и насильственных действий, дезорганизующих страну и создающих почву для контрреволюции», а также очередным заявлением о верности революционным победам. В чем именно они заключались, при этом умалчивалось[925].

Революция, несомненно, мало что дала народу в смысле социальной и экономической защищенности. Продовольственные риски не уменьшились, даже если особенно напряженная ситуация со снабжением, сложившаяся в таких городах, как Петроград и Москва, несколько разрядилась. 1 мая 1917 года, по наиболее точным подсчетам, стоимость минимальной потребительской корзины для обычных рабочих более чем в 2 раза превышала уровень начала 1916 года и более чем на 300 % — уровень начала войны. Двойное бремя долгих часов малооплачиваемой работы и попыток найти продукты питания по приемлемой цене было особенно тягостным для женщин. К тому моменту на промышленных предприятиях трудилось вдвое больше женщин в возрасте от 21 до 30 лет, чем в 1915 году. Отношения между работницами и их цеховым начальством оставались напряженными[926].

Большие сюжеты, как правило, не проводят разницы между активностью среди рабочих и среди крестьян, усматривая в их майских и июньских проявлениях признаки возрастания анархизма и политической нестабильности, тем самым переводя проблему в чисто политическую плоскость. Также существует традиционное противопоставление города и деревни, заслоняющее существенные различия между регионами и губерниями и в их пределах. Кроме того, изучение крестьянских движений и волнений затрудняется сложностями с их точной фиксацией в отличие от забастовок. Соответствующие донесения от комиссаров правительства, полиции и прочих представителей власти на местах были спорадическими и лишь немногие из них были обнародованы. Благодаря недавним работам Аарона Ретиша, Сары Бэдкок и других авторов мы знаем, что в таких крупных губерниях, как Вятская, существовали многочисленные разновидности местных организаций, землепользования и общинной активности, в то время как в соседних губерниях — например, Нижегородской и Казанской — картина была совершенно иная[927]. Весна 1917 года почти повсеместно была отмечена конфликтами по поводу владения и пользования землей и распределения зерна, однако крестьяне в регионах, ввозивших хлеб, сильнее страдали от нехватки земли и понятным образом проявляли большую склонность к накоплению запасов, чем в регионах с избытком хлеба, где больше всего опасались конфискаций. Картину осложняла удаленность деревень от торговых центров при железнодорожных станциях и речных портах, особенно с точки зрения доступа к черному и серому рынкам. То же самое касалось и влияния потерь. Деревни, откуда на войну ушло непропорционально много мужей и сыновей, сталкивались с особенно серьезными экономическими и социальными проблемами. Согласно правдоподобным оценкам советских историков, с марта по октябрь 1917 года было отмечено более 4 тыс. случаев сельских беспорядков,