Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

резкого усиления финансовой поддержки со стороны правительства[955]. На проходившей в те же дни конференции Петроградских фабрично-заводских комитетов сами рабочие говорили, что Россия стремительно несется навстречу голоду и лишениям[956]. По оценкам рабочей секции Московского совета, к концу июня безработица угрожала десяткам тысяч человек вследствие закрытия предприятий в ответ на требования о повышении зарплаты и из-за нехватки сырья[957]. Скобелев призывал к спокойствию. Он утверждал, что в стране помимо безработицы наблюдается нехватка опытных рабочих. По его мнению, повышение заработной платы было необходимо, но принимать соответствующие решения следовало с учетом потребностей всех рабочих и с учетом состояния экономики в целом, а не думая о ситуации на каждом заводе. Однако выступления Скобелева вызывали у слушателей негативную реакцию, особенно на Всероссийской профсоюзной конференции и на Конференции фабрично-заводских комитетов.

В середине мая 1917 года, сразу после того как газета «Известия», печатный орган Петроградского совета рабочих депутатов, потребовала немедленного, тотального и систематического расширения государственного контроля во всех сферах экономики, Коновалов подал в отставку с должности министра торговли и промышленности, что стало для многих потрясением[958]. Он не мог работать в правительстве в сложившейся «катастрофической» ситуации, разрушавшей сами основы российской промышленности. Коновалов, как утверждали в журнале «Промышленность и торговля», подал в отставку, поскольку понимал, что Временное правительство не обладает всей полнотой власти для того, чтобы исправить ситуацию, и надеялся, что изменить положение сможет однородное — социалистическое — правительство[959]. Спустя неделю П. П. Мигулин заявил в журнале «Новый экономист», что Россия стоит «на краю гибели» и, чтобы исправить ситуацию, необходимо «немедленное и решительное вмешательство государства в дела промышленности»[960]. В огромном количестве петиций — их насчитывалось более сотни в первые недели мая 1917 года — утверждалось, что лишения населения были «чрезмерными». По мнению Шингарева, требования рабочих были в целом оправданными, несмотря на то что их выполнение угрожало государственным финансам. Единственным выходом была новая денежная эмиссия[961]. Торгово-промышленные круги тоже требовали государственного вмешательства, причем не только в смысле финансовой поддержки. С тем чтобы избежать «катастрофы», они призывали государство принять решительные меры для восстановления порядка в промышленности и пресечения злоупотреблений[962].

Как мы уже видели, «катастрофа» была привычным тропом в публичном дискурсе с самого начала войны. И в мае — июне 1917 года к нему прибегали не одни только торговцы и промышленники. Редакторы московской «Рабочей газеты» призывали фабрично-заводские комитеты понять, что «с каждым прошедшим днем Россия все ближе и ближе подходит к экономическому краху». В редакционной заметке в «Социал-демократе» утверждалось, что «хозяйственная разруха принимает все более и более угрожающий характер». «В недалеком будущем, — с тревогой предупреждала газета, — нам грозят голод и холод»[963]. Даже депутаты Московского совета ссылались на новые рублевые эмиссии и на явный провал «Займа свободы», предупреждая об экономической катастрофе. Они тоже полагали, что революционная Россия стоит на краю «катастрофы… и краха революции»[964].

17 июня 1917 года в Петрограде состоялась организованная Петросоветом демонстрация. Это произошло спустя неделю после того, как Исполкому Петросовета удалось воспрепятствовать попыткам большевиков провести свою собственную демонстрацию. Рабочих призывали проявить «единство» и поддержать продолжение войны и «переход революции через Учредительное собрание к демократической республике»[965]. Однако эти усилия обернулись крахом. На эти призывы откликнулись немногие. Большевики и их сторонники захватили улицы, превратив демонстрацию в массовое выступление против войны и правительства. В «Социал-демократе» утверждали, что в демонстрации участвовало около 500 тыс. человек. Протестующие вышли на улицы города с лозунгами: «Вся власть Совету!», «Долой десять министров-капиталистов!», «Да здравствует контроль и организация производства и распределения!», «Долой политику наступления!», «Пусть Совет объявит справедливые условия мира!». Протесты — или, как называли их газеты, «эксцессы» — происходили по всей стране. Причем во многих из них якобы принимали участие солдаты местных гарнизонов[966].

Вскоре после этого началось новое наступление на фронте, организованное А. Ф. Керенским и А. А. Брусиловым. Русские силы атаковали австро-немецкие позиции в Галиции почти так же, как Брусилов сделал годом ранее. Для тех, кто стоял во главе национального правительства в России, было очевидно, что единственный способ спасти революцию — война до победного конца, или, по крайней мере, как много тогда говорили, война за свободу.

Глава 10. «Бойня» на фронте, Июльское восстание и «правительство спасения революции»

Снова Брусилов: наступление Керенского

События вскоре показали, что невозможно достигнуть мира с помощью победы на фронте. Командиры на фронте говорили: «Организационная лестница в армии еще не завершена, основы организации еще слишком шатки, положение и права организации слабы, ограничены… В нашем „демократическом государстве“ демократические организации официально наиболее бесправны»[967]. Для снижения потерь наступление началось с яростной артиллерийской подготовки 16 и 17 июня 1917 года, которую называли самой мощной за всю войну. Затем русские войска на Юго-Западном фронте пошли в наступление на немецкие и австрийские позиции, как и год назад. А. Ф. Керенский отправил в поддержку войск ударные отряды, включая знаменитый Женский батальон смерти, ожидая, что они поднимут боевой дух, пристыдят части, не желающие идти в бой, и встанут во главе нового наступления на Львов. (Ударные отряды имели знаки отличия в виде специальных красно-черных нашивок, но большинство солдат не знало, что они означают.) Предполагалось, что Женский батальон смерти окажет воодушевляющее воздействие на бойцов-мужчин, уклоняющихся от участия в атаках, но неизвестно, удалось ли ему это хотя бы раз. 21 июня батальон в полном снаряжении прошел маршем к Исаакиевскому собору. Он отбыл на фронт два дня спустя, после тяжелых испытаний побывав в бою только 9 июля, когда части, состоящие из мужчин, отказались покидать свои окопы[968]. Те же самые места были обильно политы кровью во время первого наступления на Львов в 1914 году, описанного самим Брусиловым в мемуарах со всей жесткостью, а также во время наступления в 1916 году, сделавшего Брусилова национальным героем, по крайней мере, в глазах высших слоев общества.

Большинство фронтовых частей шло в атаку, когда получало такой приказ от своих комитетов и офицеров. Некоторые части просто отказывались покидать окопы. (Как утверждал генерал Альфред Нокс, едва ли не в каждой дивизии имелся один «испорченный полк»[969].) Когда же сопротивление усиливалось и начиналось предсказуемое нарастание потерь, они откатывались. Наступление завязло. Уже через несколько дней почти все уцелевшие войска вернулись на свои изначальные позиции. Когда противник начал контратаку, они стали отступать. Согласно некоторым донесениям, неповиновение и массовое неподчинение приказам приобрели масштабы эпидемии. Многие части принимали резолюции об отказе от наступления. Вспомогательные войска не желали идти в бой. В таких частях,