Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

Он требует обратить на него особое внимание. Он подчеркивает необходимость учесть всю серьезность аргументации, приводимой им в доказательство своего ничтожества.

Юрий Олеша умел и любил сдаваться. У него это так хорошо получалось, потому что репутация его была в прекрасном состоянии, производственная характеристика в полном порядке, а если художник вдруг начинает делать что-нибудь такое, то все мы понимаем, что это не он, а редактор, тяжелые обстоятельства, голодные дети, больная жена. Некоторые при этом добавляют: а также слабая человеческая воля художника.

Когда в профессиональном и претендующем на порядочность тексте появляется металлолом, то можно не сомневаться, что художник подает сигнал бедствия. «Это не я! — кричит художник. — Это редактор, тяжелые обстоятельства, голодные дети, больная жена».

Тогда я вспоминаю пленных эсэсовцев.

На допросах эсэсовцы говорили, что они хорошие, никого не обижали и поспешно доставали бумажку. Радостно и уверенно достает эсэсовец бумажку и кладет ее перед майором.

На бумажке написано:

«Справка. Выдана штурмбаннфюреру СС Шпурре. Настаящим удаставеряю што каспадин шкура атнасился ка мне очень даже замичатильна. Студентка 5-го курса Всесоюзной сельскохозяйственной академии Татьяна Кострова».

Студентки, агрономы, медсестры, крестьянки, кончившие и не кончившие академии и школы, писали одни более, другие менее грамотно, но никогда на своем родном языке человек без заранее обдуманного намерения, возникающего под дулом автомата, не напишет «атнасился ка мне очинь даже замичатильна».

«Очинь даже замичатильна» у Олеши вынужденные. Если бы ему были созданы социальные условия, стимулирующие развитие порядочности, то Олеша этого никогда бы не сделал.

Но поскольку эти условия еще не были созданы, то он сделал:

«…будущее мира строится у нас».

«…как полноценна вся жизнь в нашей стране».

«С каждым днем все более убеждаешься в том, что молодежь нашей страны растет…»

Он думал, что, как Татьяну Кострову, написавшую, что она студентка 5-го курса, его спасет подпись: «Юрий Олеша».

Ведь всякому ясно, что Юрий Олеша так писать не может, не станет.

И эта подпись спасала его. По крайней мере во мнении тех, кто делает еще более гнусное дело.

Это не он написал. Это редактор, тяжелые обстоятельства, больная жена, голодные дети, слабая, жалкая его воля, трусость и душа раба, тяжкая и горькая судьба русского художника.

Через многочисленные высказывания Олеши этой поры нитью, ставшей от стыда красной, проходит мысль о том, что он «встает на четвереньки и осторожно проползает между ногами первого (партнера. — А. Б.)»[272].

Не один Олеша размышлял о своих взаимоотношениях со временем.

В общественной мысли 30-х годов началась широкая кампания за подлинную идейность.

«Шахматы или пятилетка?» Под таким названием, стоящим в ряду с угрожающими речениями типа «жизнь или смерть» и «жизнь или кошелек», была напечатана статья, требующая недвусмысленного ответа.

«Во многих наших изданиях (и газетах и журналах) мы встречаем шахматные отделы… …Я, конечно, не против этого… Мне лишь хочется сказать несколько слов о том, как, по-моему, не нужно продвигать шахматы в массы…

Раньше, чем обратиться к шахматному отделу (почти каждому!), просмотрите то издание, в котором этот отдел печатается. Каждая строчка, каждая буква его (издания) кричит о пятилетке, промфинплане, о колхозах и севе. А на последней странице, в шахматном отделе: «…Черный король имеет целых шесть свободных полей!!»[273]

Именно в это время Юрий Олеша с мучительными переживаниями тоже решал мировые загадки, как то: «Звезды или республика» и «Любовь или план».

Но дело, конечно, было не в одних шахматах.

Значительно серьезнее оказалось положение на фронте поэзии. Здесь дать достойный отпор было не так-то просто. Однако после ликвидации кулачества все силы были брошены на поэзию.

Теперь, когда мы с вышки громадного исторического опыта можем окинуть взором историю этих лет, становится ясным, что положение было совершенно нетерпимым.

Но в то же время с этой вышки мы видим и людей, которые уже в те годы давили идеологических диверсантов еще в зародыше.

Вот как они это делали:

«С добрым утром!» — приветствует читателя издательство «Федерация» в одно прекрасное утро 1931 года.

«С добрым утром!» — и в этом мягком, успокаивающем приветствии читатель слышит что-то давно знакомое, приятно ласкающее ухо…

Да, это, кажется, было еще до революции.

Более молодой читатель на этом кончает свои рассуждения по поводу анекдотического заголовка книжки стихов Ивана Приблудного…

У Приблудного нет квартиры. Это печальное обстоятельство обуславливает скептическое отношение Ивана Приблудного к окружающей действительности… отчужденность от социалистического строительства… его бездеятельность.

Автор голову склонил

Над линейкой и бумагой,

Ткнул пером во тьму чернил

С древнерыцарской отвагой.

Думал десять с лишним лет,

Где быть хлебу, где быть лесу,

И придумал напослед

Замечательную пьесу.

Пьеса принята страной и т. д.

Это ли не пасквиль на нашу пятилетку? План, выработанный и выполняемый благодаря невиданному творческому подъему и энтузиазму широких рабочих масс под руководством партии, представляется Приблудным как досужая выдумка какого-то чудака («Думал десять с лишним лет»). Вся суть пятилетки сводится автором к распределению «хлеба и леса».

Не менее показательно для Приблудного стихотворение «Штукатур». Автор проливает слезы над упавшим во время работы и разбившимся штукатуром:

За какие-то тридцать рублей, (!!)

За обещанный лифчик жене

Поплатился ты жизнью своей,

Неподвижный лежишь на спине.

«Автору не приходит в голову, что у рабочего могут быть какие-либо иные стимулы к труду, кроме необходимости покупать жене лифчики…»[274]

Какие же должны были произойти исторические сдвиги, какие прошуметь войны, сколько жизней пришлось отдать в борьбе за свободу от колониального ига, сколько сил было брошено на улучшение работы Главкинопроката, чтобы критики и другие деятели идеологического фронта, перестроив в новых исторических условиях свое сознание, за слова «С добрым утром!» уже не требовали крови и мяса!

Прошла треть века.

Произошли исторические сдвиги.

Основные фонды СССР увеличились на 650% (в круглых цифрах)[275].

В связи с этим мы можем позволить некоторым поэтам говорить уже не только «С добрым утром!», но даже «Доброй ночи!»[276]

Или уже нечто такое, что вообще невозможно было представить себе: «С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днем!»[277]

Но необходимо ко всему подходить исторически: что было абсолютно неприемлемым в обстановке ожесточенной классовой борьбы, стало возможным и даже в отдельных случаях полезным в других исторических условиях.

Может быть, еще через треть века, когда основные фонды СССР увеличатся еще на 650% (в круглых цифрах), мы издадим «Стихотворения»