Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

моя, – писал Гоголь в 1836 г. о всем предшествующем своем творчестве, – и из которых долженствовала некогда создаться полная картина <…>. Вещь, над которой сижу и тружусь <…> не похожа ни на повесть, ни на роман, длинная, длинная, в несколько томов, название ей „Мертвые души” <…>. Это будет первое мое порядочное творение. Вся Русь отзовется в ней» [49].

При таких максималистских устремлениях вопросы жанра вставали особенно остро. Слово «поэма» есть уже в первых авторских сообщениях о работе. Из высказываний в «Учебной книге для русского юношества», над которой Гоголь работал после завершения первого тома «Мертвых душ», ясно, чем именно не устраивал его традиционный роман: «Он заключает также в себе строго и умно обдуманную завязку. Все лица, долженствующие действовать или, лучше, между которыми должно завязаться дело, должны быть взяты заранее автором; судьбою всякого из них озабочен автор и не может их пронести и передвигать быстро и во множестве, в виде пролетающих мимо явлений. Всяк приход лица, вначале, по-видимому, незначительный, уже возвещает о его участии потом. Все, что ни является, является потому только, что связано слишком с судьбой самого героя… Он летит как драма, соединенный живым интересом самих лиц главного происшествия, в которое запутались существующие лица и которое кипящим ходом заставляет самые действующие лица развивать и обнаруживать сильней и быстро свои характеры, увеличивая увлеченье. Роман не берет всю жизнь, но знаменательное происшествие в жизни, такое, которое заставило обнаружиться в блестящем виде жизнь, несмотря на условленное пространство» [50].

В собственном же сочинении Гоголя во множестве есть то, что является «не потому только, что связано слишком с судьбой самого героя», запечатлено слишком много «пролетающих мимо явлений», т. е. обычное фабульное движение осложнено в нем теми многочисленными уводами в сторону, о которых уже шла речь и которые, таким образом, приобретают в гоголевском мировоззрении принципиальное значение [51]. Сколько можно судить по материалам второго тома поэмы, этот принцип должен был получить в нем неменьшее развитие. Кроме своего «по праву», того, что законно принадлежит фабуле, Гоголь в страстном стремлении к всеохватности хочет усвоить себе как бы и все то, что лежит за пределами фабулы и еще дальше этих запределов: «Все, что ни видишь по эту сторону, все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, все, что за лесом, все мое…»

Повествование Гоголя обладает особой, жгучей, неотрывной увлекательностью при чтении, о которой просто и хорошо сказал в свое время В. Розанов – о том, что «мы, открыв случайно „Мертвые души”, к какому бы нужному делу ни спешили, перевернем еще и еще страницу» [52].

Это гоголевское качество по ощущению и силе можно сравнить с увлекательностью стремительно катящейся фабулы романа-интриги (если это роман мастера такой интриги). Но гоголевская фабула не летит – уводы в сторону и особенности речевого построения (это в свое время хорошо показали Б. Эйхенбаум и В. Виноградов) сильно ее тормозят. И не интерес событий заставляет безотрывно следить за развитием повествования гоголевского читателя. Интерес этот в другом – в самом процессе предметного охвата.

Отмеченная структура гоголевского вещного мира (состоящая из плотного ядра и расширяющейся сферы) – структура не статическая. Она внутренне напряжена, и направление этих внутренних сил – от центра к границам сферы. И читателя увлекают с собою воля и энергия этого движения, не считающегося, кажется, ни с чем и стремящегося лишь к одному: захватить в свою орбиту как можно больше вещей, запечатлеть, оставить на них след авторской формующей руки. Это движение апеллирует к одному из сильнейших чувств всякого читателя книг: заинтересованности в том, чтобы как можно большее количество вещей, сегментов, сфер окружающего мира было освещено лучом гениального ума. Возникает тоже интрига, но другая – интрига всеохватности.

7

Вон Италию видно, и Волга видна.

Б. Чичибабин

Две названные сферы и пронизывающая их интрига – ближайшие явления гоголевского мира. Дальше и выше над интригой всеохватности господствует идея всеохватности, расширяющая этот мир до пределов необозримых, обнимающая народы, времена и континенты.

Еще в ранней статье о преподавании географии детям Гоголь писал: «Множество мелких подробностей, множество отдельных государств может только в голове их уничтожиться одно другим. Гораздо лучше дать им прежде сильную, резкую идею о виде земли <…>, проходить вначале разом весь мир, глядеть разом на все части света <…>. Заметивши их в общей массе, они могут погрузиться глубже в каждую часть света».

Он дал немало картин, где моря и океаны, континенты и земли озираются с позиции надмирной и надвременной.

«Лежит и расстилается великое Средиземное море, и с трех разных сторон глядят в него: палящие берега Африки с тонкими пальмами, сирийские голые пустыни и многолюдный, весь изрытый морем берег Европы, <…> Раскинула вольные колонии веселая Греция. Кишат на Средиземном море острова, потопленные зелеными рощами <…>. Корабли как мухи толпятся близ Родоса и Корциры…» («Жизнь»).

«Раздался всемирный горизонт, огромным размахом закипели движенья Европы, понеслись вокруг света корабли, двинув могучие северные силы. Осталось пусто Средиземное море <…>. Глядят пустынно на всем пространстве Италии ее наклонные башни и архитектурные чуда…» («Рим»).

Эта позиция, или идея, образует третью из концентрических сфер гоголевского мира. Она гораздо более обширна и обнимает первые две, которые находятся где-то внизу, на земле. Но своей «звездностью» она дает этим двум их истинный масштаб.

На изображение самой сферообразующей авторской позиции Гоголь неистощим. Это и окошко, «к которому приставивши глаз поближе можно увидеть весь мир», и взгляд из «прекрасного далека» и «из уносящей вдаль перспективы», откуда видно «во все стороны света».

Проблема позиции – кардинальная философская и научная проблема. «Мы сознаем искажение, вносимое в царство природы нашей узкой точкой зрения, с которой мы наблюдаем ее, и стараемся поместиться так, чтобы исключить это искажение, – так, чтобы наблюдать то, что в самом деле есть. Но это тщетное стремление. Куда бы мы ни поставили нашу камеру, фотография необходимо оказывается двумерным изображением, искаженным соответственно законам перспективы» [53]. Гоголь страстно протестовал против этой художественно-зрительной необходимости и постоянно рвался за пределы как самим собой установленной точки зрения, так и законов перспективы вообще, стремясь совместить «микроскопическое» и «телескопическое» ви́дение.

Это стремление хорошо видно из гоголевских характеристик трех современных историков. Как часто бывает у Гоголя, эта характеристика имеет очень косвенное отношение к реальным лицам, но является отчасти автохарактеристикой и отчасти выражением изобразительных идеалов Гоголя. Шлецер «хотел одним взглядом обнять весь мир, все живущее». В противоположность ему