Против ненависти - Каролин Эмке

случайности. Каждому частному событию приписывается всеобщее значение и предполагаемое намерение. Простых человеческих ошибок или проступков не бывает. В каждом заблуждении здесь видят тайный умысел, в совершенно случайном событии подозревают заговор, якобы кто-то злоумышляет против нас, «своих». Все эти страницы Фейсбука, вроде «Дёбельн защищается», или прочие бесчисленные публикации подобного сорта тревожатся главным образом о так называемой замене населения: якобы кто-то сверху целенаправленно устраивает вытеснение «собственного народа» всеми, кто считается чужим, – беженцами, иммигрантами, нехристианскими, небелыми людьми. Быть гражданской войне – вот одновременно и самый страшный, и самый желанный сценарий, постоянный лейтмотив в этом сконструированном мире ненависти.

Это апокалиптическое повествование неуклонно повторяется: сначала надо сочинить надрывную драматическую (старую) историю о «нашем» упадке, угнетении, закате, чтобы затем обставить собственную ненависть как выполнение социального заказа, экзистенциального, особенно судьбоносного. Мир разделяется на граждан сокращающейся или вымирающей немецкой нации, с одной стороны, и на тех, кто якобы активно занимается их гибелью, с другой. В число противников входят и субъекты гражданского общества, которые, конечно, поддерживают беженцев и солидарны с ними. Таких солидарных награждают ярлыком «благодетели человечества»[38] или «вокзальные встречатели»[39] (нашли чем обидеть, тоже мне)[40].

Никакая внешняя критика собственных практик и убеждений не обсуждается. Мир полярно разделенный на «свое» и «чужое», на «мы» против «них», критики не приемлет. Критика дискредитируется как цензура, как манипуляция, как репрессии против тех, кто ведет единственно истинную и справедливую борьбу за собственную страну, свой народ, свою нацию. Так формируется замкнутое, закрытое мышление, невосприимчивое к возражениям или сомнениям. Сомнения вызывают не те, кто запугивают женщин и детей, кто поджигают приюты для беженцев, а те, кто подобную агрессию критикуют. Критический взгляд на подобные события используется как свидетельство злонамеренной «лжи»: не могут эти лживые критиканы оценить героический патриотический порыв. В состоянии паранойи что бы ни происходило – все эту паранойю лишь подтверждает, а собственную агрессию всегда можно оправдать необходимостью самообороны[41].

Долго заниматься такими сайтами нелегко. Как гомосексуал и публицист, я принадлежу сразу к двум особенно ненавидимым социальным группам. Я-то себя вовсе не считаю никакой группой, но для ненавистников это не имеет значения. Индивидуумы вроде меня, со всеми их различными отношениями и склонностями, воспринимаются как безликая масса. Даже если я никогда не встречала беженцев на вокзале аплодисментами, я все равно одна из презираемых. За то, как я люблю, и за то, как я думаю и пишу. Но меня-то хоть за мои действия презирают, это почти привилегия. Других ненавидят и презирают за цвет кожи. Я белая женщина, и у меня есть немецкий паспорт – считайте, что мне уже несказанно повезло.

И то и другое отличает меня от других, более беззащитных перед этой ненавистью и презрением, чем я, потому что они черные, или мусульмане, или и то и другое, или у них нет документов.

Но эта ненависть касается не только тех, кого она находит себе в качестве объекта. Меня такие сайты пугают не только своей тупой, антиинтеллектуальной и гомофобной аргументацией. Они страшны своей бесчеловечностью. Мне страшно, когда все рассуждения связаны с каким-то безликим размытым «мы» или «они». Совершенно неважно, кто этот сконструированный невидимый или чудовищный «другой». Ненависть может быть направлена на левшей или фанатов Байройта. Меня в принципе тревожит механизм отчуждения и вопиющая агрессия, направленная на людей.

Допустим, эта страница в Фейсбуке – просто небольшая группа, которая формируется вокруг видео из Клаузница. Этот круг включает в себя все остальные сообщества и места, где собираются группы, протестующие против беженцев и запугивающие вновь прибывших. Допустим, это крайний, маргинальный случай. Но вокруг этого маргинального эпизода формируются новые сообщества: все те, кто подпитывает его идеологически, формируют новые готовые шаблоны, которые затем как образцы кочуют по Сети или из одной гостиной в другую[42]. К «поставщикам ненависти» относятся и те, кто никогда не стал бы открыто скандировать на улицах, но прячет свою ненависть за респектабельным буржуазным фасадом. Это те, кто публично дистанцируется от ненависти и насилия, но постоянно подпитывают их риторически. Такую стратегию намеренной амбивалентности практикуют политики партии «Альтернатива для Германии», а также все те, кто приравнивают беженцев к террористам и преступникам, кто не принимают ислам как религиозное сообщество, кто шепотом отдают приказ стрелять на границе.

Ненависть и страх разжигают не в последнюю очередь те, кому они выгодны. Нужны ли кому-то рейтинги или голоса на выборах, надо ли продвинуть свой бестселлер с соответствующим названием или привлечь внимание захватывающими заголовками – все выгодополучатели могут дистанцироваться от так называемой «толпы» на улицах, но они знают, как на этой «толпе» заработать.

К «поставщикам ненависти» и «бенефициарам страха» особым образом принадлежит международная террористическая сеть так называемого ИГИЛ[43], с его сериями убийств от Бейрута до Брюсселя, от Туниса до Парижа. Коммуникативно ИГИЛ преследует ту же стратегическую цель, что и пропагандисты «новых правых»: раскол европейских обществ на основании различий.

С каждым терактом ИГИЛ не случайно, но намеренно внушает европейцам страх перед мусульманами. Каждый раз ИГИЛ совершенно сознательно и целенаправленно снимает на видео очередную резню, казнь беззащитного заложника, инсценированную в стиле поп-культуры, массовое убийство – здесь все просчитано, скалькулировано: клин в местные сообщества намеренно вбивается в отнюдь не иррациональной надежде, что страх перед террором может вызвать всеобщее недоверие к европейским мусульманам и в конечном счете привести к их социальной изоляции[44].

Вытеснение мусульман из многообразной открытой светской Европы является очевидной целью террора ИГИЛ. Инструмент, который должен привести к этому – систематическая поляризация[45]. Любая смесь, любая культурная взаимосвязь, любая свобода вероисповедания просвещенной современности противоположна идеологии ИГИЛ. Так, исламистские фундаменталисты и антиисламские радикалы образуют курьезное зеркальное отражение: они подтверждают друг друга в своей ненависти и идеологии культурной или религиозной однородности. Поэтому на «правых» форумах постоянно появляются сообщения об ужасных злодеяниях ИГИЛ в европейских городах. Объективное насилие, реальный террор ИГИЛ порочат субъективное восприятие всех мусульман, которые именно от этого террора и бегут в Европу. Каждый теракт заставляет утверждать, что страх перед мусульманами оправдан, любая резня утверждает, что либеральное открытое общество – иллюзия. Этим же объясняется и реакция некоторых политиков и публицистов, которые увидели в террористических атаках в Париже и Брюсселе прежде всего объективные подтверждения своего мировоззрения, и собственная правота казалась им важнее, чем скорбь по погибшим.

Ненависть подпитывают и те, кто не вмешивается, кто не ведет себя подобным образом, но терпит действия других. Ненависть никогда не могла бы оказаться столь сильной,