Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

Стражник взял книжечку. Пробежал глазами. Я следил за его лицом. Сначала — равнодушное, скучающее выражение. Но потом что-то изменилось. Глаза сузились, губы сжались. Он перелистнул страницу, посмотрел печать, потом поднял взгляд на меня.

— Александр Червин?

— Да.

Он держал документ в руке, не отдавая. Смотрел на меня долго, изучающе. Потом его лицо стало холодным, чужим.

— Проваливай, — сказал он коротко и бросил паспорт мне в грудь.

Я поймал, заставил себя говорить ровно:

— Я не понимаю.

— Я сказал — проваливай. — Стражник шагнул вперед. В его голосе появилась угроза. — Или тебе помочь?

За его спиной двое других тоже двинулись, рассредотачиваясь, перекрывая вход. Руки их лежали на рукоятях мечей.

Сжал паспорт в руке. Внутри закипала злость — глухая, тяжелая, она поднималась откуда-то из груди, требовала выхода. Я мог бы сломать этого стражника одним ударом, пройти внутрь без труда, найти того, кто был ответственен за это безобразие…

И потерять все. Скандал у входа в академию — и меня снимут с регистрации до того, как успею произнести слово в свою защиту. И потом будет поздно доказывать, что я прав.

Разжал кулак. Медленно, заставляя пальцы разгибаться один за другим.

— Хорошо, — сказал я ровно, без эмоций, — я ухожу.

На постоялом дворе Пудов ждал в общем зале. Он сидел за столом у окна, перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Поднял голову, когда я вошел, увидел мое лицо и не стал задавать вопросов. Просто кивнул в сторону комнаты, которую снял для нас.

Я зашел, бросил сумку на стол, из нее выскользнула папка.

— Не приняли? — сразу понял Гриша.

— Даже смотреть не стали.

Пересказал коротко, без подробностей. Он слушал, хмурился, постукивал пальцами по столу. Когда я закончил, он сказал:

— Роканиксы.

— Да. Наверняка.

Война с Роканиксами, их разгром, бегство выживших — Полозовы не простили мне этого. И теперь ставили палки в колеса.

Нет, я ожидал чего-то подобного, но никогда бы не подумал, что они решатся вмешаться в процесс поступления в курируемую императорским двором Академию. Похоже, решили, что если не позволить мне поступить, то и проблем у них не будет. Собственно, вполне резонно.

— Они не хотят, чтобы ты вообще попал на экзамены, — сказал Гриша. — Будут тянуть до последнего, а когда сроки истекут, скажут, что ты сам виноват.

Я кивнул. Сам пришел к тому же выводу по дороге от академии.

— Просто так меня не зарегистрируют. Нужно что-то другое.

— Что?

Пока не стал отвечать. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Варианты вертелись в голове — один другого хуже. Попытаться через городские власти? Полозовы контролируют все в Морозовске. Обратиться к Игорю? А что он сможет сделать?

Я открыл глаза. Пудов смотрел, ждал.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но что-то придумаю.

Он кивнул, поднялся.

— Если что — я здесь.

Поднявшись в свою комнату, я закрыл дверь и остался один.

Ночь тянулась медленно. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, перебирал варианты. Перевернулся на бок, потом на спину. За окном стихли голоса, погасли огни в соседних комнатах. Где-то внизу хлопнула дверь, потом стало тихо.

Утро встретило серым, противным дождем, когда я чуть свет вышел с постоялого двора.

Капли били по лицу, стекали за воротник, и куртка, промокшая насквозь, липла к телу. Я снова стоял у ворот академии. На этот раз не пытался предъявить документы, не пытался объяснять. Просто встал прямо перед входом, сложил руки на груди и замер.

Стражники переглянулись. Тот, что вчера отгонял меня, вышел из будки — хмурый, невыспавшийся. Ворот его формы был поднят, на плечах блестели капли.

— Ты опять?

— Я буду стоять здесь, пока меня не зарегистрируют.

Он смотрел на меня, я — на него. Никто не уступал. Вода текла по моему лицу, но я не моргал. Он отвернулся первым, махнул напарнику.

— Сходи, скажи.

Один из стражников скрылся за дверью. Я остался стоять под дождем. Вода собиралась в складках куртки, стекала по штанам, заливалась в сапоги.

Люди, проходившие мимо, косились. Кто-то ускорял шаг, кто-то, наоборот, замедлялся, рассматривая. Я не обращал внимания. Смотрел прямо перед собой, на ворота, за которыми решалась моя судьба.

Прошло полчаса. Потом час. Может, больше. Я потерял счет времени.

Вышел человек в обычной одежде чиновника — невысокий, плотный, в темном сюртуке, с гладко зачесанными волосами. Лицо спокойное, равнодушное, будто он разбирал бумаги и отвлекся на минуту. Он посмотрел на меня, на стражников, кивнул в сторону, отводя от входа.

Я пошел за ним. Остановились у стены под козырьком, где не капало.

— Ты можешь хоть ночевать здесь, — сказал он тихо и ровно, но жестко. — Тебя все равно не зарегистрируют. Попытаешься бузить — мы обвиним тебя в нарушении порядка и лишим права на прохождение экзамена из-за неблагонадежности.

Я молчал, глядя ему в глаза. Он выдержал мой взгляд, даже усмехнулся краем рта — коротко, без веселья.

— Срок подачи заявок истечет через неделю. Ты останешься в Морозовске без какого-либо статуса. И тогда… с тобой разберутся те, кто уже давно хочет.

Он не уточнял, кто именно. Не нужно было. Полозовы, их люди — те, кто помнил про разгром Роканиксов. В Морозовске у меня не было союзников, не было покровителей, да даже крыши над головой, кроме постоялого двора. Если они решат действовать, меня просто сотрут в порошок.

— Так что убирайся, пока можешь.

Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Сюртук его хлестнул по голенищам сапог.

Я смотрел вслед. Спокойное, равнодушное лицо, ровная спина, уверенная походка. Он знал, что я ничего не сделаю. Я развернулся и ушел. Не оглядываясь.

На постоялом дворе собрал всех в общей комнате.

— В Морозовске меня не зарегистрируют, — сказал без предисловий. — А Полозовы потом наверняка еще и приплетут за какое-нибудь выдуманное преступление и посадят за решетку, где от меня тихо избавятся.

В комнате стало тихо. Нина побледнела, Слава сжал челюсти, и я видел, как ходят желваки под кожей.

— Чтобы я смог участвовать в экзамене, нам нужно ехать в другой волостной центр. Ближайший — Шуйск. Но до него девятьсот с лишним километров.

Я оглядел их всех по очереди.

— Срок подачи заявок истекает тридцатого. Сегодня — двадцать первое. Девятьсот километров меньше чем за десять дней