Фатум - Ксения Шаманова

указательный палец коснулся кончика длинного орлиного носа. Да, директор сразу напомнил Алисе большую хищную птицу — прекрасную, свободную и неисправимо жестокую. Ради поддержания баланса Бог создал существ, которым неведомо сочувствие. — Напомните… как вас зовут, уважаемая?

— Алиса Лужицкая, — студентка выронила измученный карандаш, и он укатился под чужой стул. Рудольф неожиданно встал, выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну, подошёл к Алисе и облокотился на её стол. Полминуты смотрел в широко распахнутые глаза, затем наклонился и с видом героя-благодетеля вернул ей карандаш.

— Проблема графомана в том, что он с упрямством убийцы-маньяка охотится за несчастными жертвами и требует от них любви и признания, — улыбка окончательно исчезла с лица Безуглова. Он говорил холодным, жёстким тоном, а его узкие глаза казались теперь ещё меньше.

— Как вы думаете, если маньяк запугал жертву, получит ли он желанную любовь? — скрестил руки и встал за кафедру. Рудольф повернулся к окну: солнце скрывалось за налитыми свинцом скорбными тучами. Алиса сглотнула, ощутив неприятную сухость во рту.

— Разумеется, у любого правила есть свои исключения, — Рудольф вытянул сцепленные в замок пальцы, расслабил и опустил руки. — Например, стокгольмский синдром. Но, согласитесь, милая Алиса, это ведь болезнь, — он сел на стул, положив одну ногу на другую.

— Я вас поняла, — тихо сказала она. — Вы считаете, что графоманам нужно сидеть и не высовываться, — нижняя губа Алисы заметно дрожала.

— Заметьте, я выразился более… метафорично, — деликатно напомнил директор.

— Ваши метафоры не спасают, — отрезала студентка, и её глаза блеснули — казалось, они могут испепелить всю планету и не оставить ничего, кроме горстки праха.

Рудольф Безуглов развёл руками: пора прекратить этот затянувшийся разговор и перейти к лекции о нарратологии.

— Тогда скажу просто и понятно: пока графоман молчит — мир в безопасности.

Алиса зажмурилась, пытаясь прогнать неприятное воспоминание; Тина читала, прикрыв глаза, совершенно другим голосом — неожиданно мягким, напевным. Кажется, будто ты плывёшь в лодке, слушаешь крики чаек и подчиняешься неторопливому ритму, а течение относит тебя на несколько эпох назад.

Мы бросили жребий легко и бесстрашно,

И в эту минуту погиб Фаэтон,

Земли не коснувшись, мы строили башню

Из кости слоновой. За ней — Рубикон.

Алиса заметила, с каким вниманием Лавр вслушивался в каждое слово соперницы, и ловил взглядом её жесты. Что это: зависть или искреннее восхищение?

Но даже не думай туда возвращаться,

Откуда однажды с надеждой сбежал,

И дай обещание: не появляться,

Люблю, но не жду

(Неизбежный финал).

В кого она так отчаянно влюблена?

— Такая красивая, — шепнула Саша. Подруга покачала головой.

— Это точно. Выглядит как богиня, которая родилась из морской пены.

— Интересное сравнение.

— Да нет, самое обыкновенное, — махнула рукой Алиса.

А потом лирическая героиня попрощалась с возлюбленным, предчувствуя крушение хрупкой башни из слоновой кости. Он исчез, а девушка так и осталась стоять на пороге неизбежного финала.

В середине стихотворения Тина открыла глаза, но её взгляд скользил мимо слушателей, словно между поэтом и толпой выросла нерушимая стена. Но когда всё закончилось и в зале послышались чьи-то восхищённые реплики, а Бахрам Оглы неожиданно для самого себя закричал «браво», Тина обернулась к сопернику. Дуэлянты несколько секунд разглядывали друг друга так, точно встретились впервые. Казалось, вот-вот случится примирительное рукопожатие, но Тина повернулась к поэту спиной и зашагала к противоположному углу стола.

Макс Летов торжественно поднялся со стула, неодобрительно покосился на Алису, которая громко обсуждала с новой подругой творчество Толстого и Чехова, и подошёл к окну. За пыльной стороной стекла начинался вечер, и небо провалилось в румяные щёки полусонного бога, а Лужицкая подбрасывала смелые реплики, как мячики во время игры в пинг-понг. Она говорила, что восхищается мастером короткой прозы, ведь иногда слова затрудняют понимание идеи. Несколько штрихов — и образ сияет в лучах майского солнца, но всё же многословие Толстого обезоруживает. Ты невольно поддаёшься очарованию длинных историй и уже не пытаешься вырваться на свободу. Читатель становится единым целым с художественным текстом, и по холодной коже вместо мурашек пробегают случайные строчки. Макс улыбнулся и задумчиво покачал головой. Эта эмоциональная девушка, уничтожившая бумажного журавлика ради гневной записки, стреляла без промаха. Критик вытащил из груди невидимую стрелу и сделал вид, что не заметил поджатых губ и полупрезрительного взгляда Алисы. Макс заговорил ровным голосом, высоко подняв острый подбородок:

— Итак, объявляются результаты второго раунда, — он откашлялся (это было необходимой прелюдией к его торжественной речи). — По моему скромному мнению, прекрасно то стихотворение, в котором понятна каждая строчка. И не нужно лезть в словарь, чтобы объяснить смысл какого-нибудь мудрёного слова, — он искоса взглянул на Тину, которая сидела у распахнутого окна, опёршись на подоконник. Капельки пота, похожие на слёзы, блестели на висках. Тина забрала волосы за уши. Как и всегда, она сохраняла серьёзное выражение лица и не позволяла нахальному румянцу выступить на узких скулах. Камешек, брошенный в её сад, замер под ногой задумчивого хозяина: ни одна колкая фраза не собьёт поэта с намеченного пути.

— Вы можете со мной не согласиться, — продолжал Макс Летов, — но, на мой взгляд, залог успеха — в минимализме. Конечно, работа Алевтины Лысенко заслуживает высоких баллов, но на этот раз жюри отдаёт предпочтение Лаврентию… — критик споткнулся, — Иванову, — растянул гласные так, чтобы никто не понял, на какой слог он поставил ударение, — в его стихотворении не было лишних метафор. Он написал о том, что на самом деле чувствовал.

Лавр встрепенулся, как испуганная птичка, подался вперёд и застыл с широко открытым ртом и вытаращенными глазами. Саша Ветрова слегка толкнула поэта, надеясь, что это приведёт его в чувство:

— Ну вот! А ты говорил, что он тебя ненавидит!

Лавр встал, сделал шаг по направлению к притихшему Летову, но остановился и пробормотал:

— Не может быть.

Тина даже не повела бровью, когда услышала окончательное решение судей: «Ничья». А Лавр пошатнулся, ощутив внезапную слабость в коленях. На миг ему показалось, что весь этот библиотечный зал с шумными ладонями зрителей сжался до размеров птичьей клетки.

— И последний раунд — импровизация. Сейчас я назову случайную тему, — Макс потряс перед зрителями целлофановым пакетом с аккуратно свёрнутыми бумажками, — и дуэлянты попробуют сочинить по строчке стихотворение из трёх-четырёх строф. Но оно не должно быть верлибром…

Алиса оглядывается по сторонам: она не помнит,