Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

Я

Яркая, содержательная речь

Канонический эпитет для сообщений о выступлении товарища Брежнева.

17. Ивановский

В начале лета 1973 года я поехал в Ленинград, в гости к Игнатию Михайловичу Ивановскому. Был такой писатель и, главное, переводчик. Он стал известен переводами английских народных баллад и прежде всего баллад о Робин Гуде (книжечка “Три лесных стрелка”). Познакомил нас мой папа. Ивановский заезжал к нам, когда бывал в Москве. С папой у него были отношения вполне приятельские, но не более того, зато со мной он по-настоящему сдружился. У меня сохранилось, наверное, два десятка писем от него, ну и я, конечно, писал ему в ответ.

Биография у него была, как мне тогда казалось, типично ленинградская. Отец – профессор географии, дедушка тоже по этой части, а сам он пережил блокаду ребенком. Рассказывал мне ужасную историю, как его отец умирал от голода. Был уже без сознания, а мама на какие-то последние кольца и – я запомнил! – старинную оренбургскую шаль выменяла несколько кусочков сахара и крохотный брусочек масла. Вот эти масло и сахар стояли на тумбочке около умирающего отца. Все надеялись, что он очнется, и тогда его подкормят и, может быть, продлят ему жизнь. Горела какая-то коптилка. И вот, рассказывал мне Ивановский, дальше прямая речь: “И вот я стою у постели умирающего отца, у которого дыхание становится всё реже и реже, и я молю бога, чтобы папа ожил, выжил, но – умом и, наверное, душой, а всё мое тело, мой желудок и мой рот стремятся к этому кусочку масла и кубикам сахара. И одновременно с мольбой к богу о спасении папы я думаю, даже не думаю, а чувствую – а вот если он умрет, то это дадут мне. Не маме и тете, а именно мне, потому что я же маленький”.

Я спросил: “И чем дело кончилось?” Он ответил: “Папа умер. Масло и сахар отдали мне”. – “Поделились хоть с мамой и тетей?” – жестоко спросил я. “Не помню”, – мрачно сказал он.

Он, окончив Ленинградский пединститут, стал переводить стихи. Познакомился с Маршаком. Маршак его поддержал. Потом он познакомился с Михаилом Лозинским. Стал, можно сказать, его учеником. Рассказал мне о замечательном переводческом завете Лозинского: “Перевод должен быть темен в темных местах подлинника, но при этом темен темнотой подлинника”. Правильно. Среди переводчиков очень много “проясняльщиков”, которые просто пересказывают текст своими словами – так, чтобы всем всё было понятно. Я бы продолжил этот афоризм: “Проза должна быть темна в темных местах жизни, но темна именно темнотой самой жизни”.

Ивановский оставил хорошие мемуары о Лозинском. Но там была своя история, довольно печальная. Печальная в десятилетиях, я бы сказал.

Дочь Лозинского была замужем за сыном Алексея Толстого, за тем самым Никитой Алексеевичем – “Детство Никиты” многие помнят, наверно. У Никиты Алексеевича были дети, кстати, прекрасная писательница Татьяна Толстая его дочь, я с ней мельком познакомился, когда она еще была студенткой. Но была и старшая дочь, Наташа. Ивановский стал ее репетитором. Начался роман. Конечно, это был не роман в полном смысле слова, а просто юношеская влюбленность. Но он был старше ее лет на десять. Что-то вроде двадцать пять и пятнадцать. Когда эта тайная влюбленность вышла на свет божий, молодому репетитору, он же многообещающий поэт-переводчик, было отказано от дома. Тогда Игнатий Михайлович, ну или просто Игнатий, потому что он был совсем еще молод, уехал на север, в Архангельскую область, от всех этих несчастий и неосуществленных мечтаний. Уехал, стал учителем в сельской школе и довольно скоро поднялся до директора. О своем директорстве он (под псевдонимом Михаил Мохов) написал очень милую повесть, которая была напечатана в ленинградском журнале “Костер”. Ничего особенного, но прочел я ее с удовольствием, тем более что автор был человек знакомый и приятный. Там, в Архангельской области, в этой деревне, он женился на красивой девушке Валентине, тоже учительнице.

Ивановский рассказал смешную историю. Через несколько дней после свадьбы молодые муж и жена пригласили в гости родственников. Пришло человек пятнадцать: тесть и теща, дедушки и бабушки, дяди и тети, двоюродные братья с женами. Уселись за накрытый стол. Валя, то есть молодая жена, разлила суп по тарелкам. Игнатий, то есть молодой муж, разлил водку по стопкам. Тесть поздравил молодых. Выпили. Закусили супом, хорошей крепкой ухой. Выпили еще – за родителей жены и мужа. Доели суп. Молодая жена говорит: “Сейчас жаркое несу!” Ее мать, теща то есть, отвечает: “Неси, доченька!”

А молодой муж, желая показать, какой он хороший, добрый и заботливый, желая на деле убедить тестя и тещу, что он вправду сильно любит их дочь и поэтому помогает ей по хозяйству, облегчает ее повседневные труды, – итак, с такими мыслями он встал и начал собирать со стола пустые суповые тарелки. Тем более что под ними стояли тарелки мелкие – для второго блюда. Тут тесть хмыкнул, теща ахнула, дед крякнул, невестка ойкнула, а двоюродный брат вытер усы и сухо сказал: “Благодарствуйте, хозяева”. И вся компания, скрипя скамьями и стуча табуретами, бормоча что-то о срочных делах, поднялась из-за стола и быстро выкатилась прочь из избы.

Валя зарыдала: “Опозорил ты меня! Что ж ты натворил, невежа! Слыханное ли дело у гостей из-под носа тарелки таскать!”

Оказывается, по местному обычаю на столе должны до самого конца оставаться все тарелки и вся еда. Вот уже чай с конфетами пьют, а кастрюля с супом и глубокие тарелки все равно стоят. Вдруг гость захочет после чая супчику хлебнуть? Со стола убирают только после ухода гостей. А если хозяева начинают уносить еду или тарелки при гостях – это считается весьма грубым намеком: дорогие гости, не пора ли по домам. Поэтому родственники жены очень обиделись на такое хамство. Потом, правда, все всё поняли и помирились. Родился ребенок, Миша.

Довольно скоро Ивановский со своей семьей вернулся в Ленинград и стал дальше переводить. Переводил он, надо сказать, хорошо. Во всяком случае, мне нравилось. Тем более что старинные английские баллады я уже давно знал. Это был мой первый филологический островок, который я еще в пятнадцать-шестнадцать лет весь исходил вдоль и поперек. Переводил он и Киплинга, тоже, кстати, неплохо. Помню его прекрасный перевод знаменитого стихотворения “Мировая с медведем” и рефрен: “Не щади, сагиб, медведя