Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

Возможно, именно устойчивая связь со «смертью» способствовала тому, что впоследствии это слово через персидское magoi вошло в семантический круг магии. Вальтер Буркерт отмечает, что ранние сведения о magois из Дервенийского папируса (ок. IV в. до н. э.) и других древних свидетельств указывают на использование ими заклинаний, жертвоприношений и возлияний для контроля над демонами и вызова душ умерших[142],[143]. Таким образом, ассоциация между magoi и мертвыми могла привести к отождествлению magoi и goētes. Затем связь между goētes и магией закрепилась благодаря беспокойным душам (aōroi), фигурирующим в дефиксионах и связывающих заклинаниях, которые широко рассматривались как формы вредоносной магии в античном мире (Платон, «Законы», 933a-b). Более того, вполне вероятно, что эти ритуальные практики (katadesmoi) были привнесены в Грецию из Месопотамии где-то в позднеархаический или раннеклассический период, и привели к ассоциации между этими заклинаниями magoi и goētes[144]. В классический и эллинистический периоды goēs, в дополнение к магическим коннотациям, выражал понятия мошенничества или шарлатанства и стал самым негативным из греческих терминов магического дискурса.

VI век стал переломным в развитии дискурса о магии, в частности благодаря введению слова magush из древнеперсидского языка, которое обозначало члена священнического племени[145]. Magos впервые появляется в греческих документах в VI веке, когда персидская экспансия и греческий колониализм способствовали сближению двух культур и возникновению интереса к религиозным обрядам друг друга[146]. В соответствии с исконным определением в древнеперсидском языке, термин magoi (pl.) в греческих сочинениях первоначально обозначал персидских жрецов и, таким образом, имел техническое и специализированное значение[147],[148]. Например, одно из ранних упоминаний о magoi содержится у Аристотеля («Метафизика», 14.4.10–11). Он предполагает, что они являлись теологами или философами: согласно рассказу Аристотеля, менее известный философ и мифограф Ферекид Сиросский (VI век до н. э.) определяет первичное порождающее начало (gennēsan prōton) как «лучшее» (ariston), как и magi (hoi Magoi) Эмпедокл и Анаксагор.

Magoi появляются в этих свидетельствах рядом с ранними философами, рассуждавшими о космологии и метафизике. Буркерт в своей недавней книге подтверждает такое понимание их роли. Он документирует значительное влияние magoi и персидской мысли на развитие греческой философии, включая такие важные постулаты, как платоновский дуализм и вера в бессмертную душу[149]. Еще одно возможное раннее упоминание о magoi: пренебрежительное включение в список религиозных практик, которые философ милетской школы Гераклит (VI век до н. э.) считает нечестивыми. Согласно Клименту Александрийскому:

Кому пророчествует Гераклит Эфесский? Странствующим по ночам, магам, вакхантам, вакханкам, мистам; им угрожает тем, что после смерти; им предсказывает огонь, ведь они нечестиво посвящаются в то, что у людей считается мистериями. Эти таинства суть не что иное, как ставшее законом вздорное мнение, сподобившаяся поклонения хитрость, благодаря которой змей обманывает тех, кто прибегает при помощи ложного благочестия к мистериям, на самом деле чуждым посвящения, и к посвящениям, лишенным мистики[150].

Таким образом, в этом фрагменте Гераклит выступает против некоторых ритуальных практик, которые он считает неприемлемыми. Хотя его мнение было сохранено и подхвачено интеллектуалами-единомышленниками и в конечном итоге стало доминирующим в западном дискурсе, оно почти наверняка не отображало мнение большинства в Ионии VI века, где мистерии считались более вероятным «мейнстримом», чем философия[151].

К пятому веку эти четыре термина начинают конструировать и передавать понятие магии различными способами. Они получили коннотации подрывной силы и незаконной власти. Слова, которые первоначально в сохранившихся текстах встречались независимо друг от друга, все чаще появляются в сочетании друг с другом. Благодаря интертекстуальным наслоениям появляется новый смысл и скрещиваются такие категории, как яд, заклинание и персидская религия. Геродот, например, использует отглагольное производное от pharmakon (pharmakeusantes) для описания магических ритуалов во время кампании Ксеркса в Малой Азии («История». 7.114.1). Аристофан описывает Цирцею как смешивающую лекарства (pharmaka) и добивающуюся своего коварством (manganeuousan) («Плутос», 310). Геродот приписывает магам опасное искусство травосмешения Цирцеи (pharmakeia), а Аристофан связывает фармакологические практики с глаголом, обозначающим обман или хитрость, который стал тесно ассоциироваться с развивающимся понятием магии (manganeuousan). Такое сопоставление терминологии окрашивает значение каждого слова. Они делегитимизируют жрецов-магов, связывая их со словом с негативным значением, означающим «лекарство» или «яд», и усиливают негативную валентность pharmakon, определяя его как форму хитрости или обмана. Эта интертекстуальность усиливает негативные ассоциации отдельных терминов, постепенно создавая более аморфное, податливое и зловещее понятие, которое опирается на силу каждого стереотипа, но при этом не поддается точному определению[152].

Платон отражает рассредоточение этого дискурса по широкому семантическому полю. Он использует термин pharmakeia для обозначения как «отравления», которое наносит вред телу «по законам природы», так и определенных ритуалов, которые наносят вред «с помощью ворожбы, заклинаний и так называемых магических узлов – убеждает людей, отваживающихся таким путем наносить вред, в том, что они действительно в состоянии это сделать, а других – в том, что они более всего понесли вреда именно от людей, умеющих пускать в ход чары»[153]. Используя эти термины вместе, Платон показывает, насколько семантический диапазон pharmakeia распространился за пределы фармакологии. Теперь в это семантическое поле включены самые разные практики, которые, по мнению Платона, воздействуют на людей психологически – потому что люди верят в них. Использование pharmakeia в целях классификации прочих практик демонстрирует генезис сложной дискурсивной формации, возникающей из связи смыслов различных терминов и их собственных ассоциаций (негативных и позитивных). В этом отрывке Платон объединяет пять терминов, обозначающих различные виды ритуальных практик (pharmakeia, manganeiais, epōdais, katadesesi и goēteuein) в одну группу, обозначающее антисоциальное и деструктивное поведение. В других местах он снова объединяет некоторые из этих терминов, когда обрушивается с критикой на тех, кто калечит не только отдельных людей, но и целые семьи, общины, обольщая и «уверяя, будто могут вызывать души умерших, или обещая склонить богов посредством жертвоприношений, молитв, заклинаний и колдовства»[154]. Беспорядочное смешение Платоном терминов, обозначающих крамольные ритуальные действия, подтверждает, что дискурсивное ядро, которое я называю магией, существовало не позднее начала IV века до н. э. Этот дискурс включает в себя множество терминов и практик, в том числе некоторые формы медицины и фармакологии, а также заклинания, проклятия и отравления[155]. Именно этот дискурс повлиял на латинскую литературу и римское право через воздействие эллинистической, особенно александрийской, литературы.

Латынь

Первые упоминания о чем-то напоминающем магию содержатся в раннем своде «Законов двенадцати таблиц», который сохранился только в виде фрагментарных свидетельств, цитируемых более поздними писателями или ораторами. Однако окончательно определить первоначальный