«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

его самого потолкаться в канцелярию» (III, 244). Хлестаков уже готовится к неприятному разговору с родителем о своем будущем: «Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга» (III, 244). Неуважительное отношение к отцу сказывается и в том, как восхищается Хлестаков другом Тряпичкиным, который «отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит» (III, 274). В финале комедии отец в воображении Хлестакова и вовсе как бы исчезает, превратившись вдруг в «дядю»: «…на один день к дяде, богатый старик» (III, 284). Разгоряченный всеобщим благоговением, Хлестаков уже самого себя мнит отцом всем чиновникам города – а в таком случае разве ему грозит отцовское возмездие.

Завиральное хвастовство Хлестакова – это хвастовство сына, пытающегося хотя бы в своих фантазиях примерить на себя роль отца. Но фантазии выдают его с головой: Хлестаков так и не уяснил, в чем состоит суть отцовского образа, отцовство для него не в обязанностях, а в сплошных удовольствиях, не тяжком созидательном труде, а в светских развлечениях.

Но истосковавшиеся по отцу горожане с готовностью находят отцовский образ в фигуре Хлестакова. И купцы, и просительницы, умоляя Хлестакова о заступничестве перед городничим, так его и называют – «отец»: «Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью» (III, 276); «Изволь, отец наш!» (III, 277); «Милости твоей, отец, прошу! Повели, государь, выслушать!» (III, 277).

Ушлые, но доверчивые чиновники перед «начальством» трепещут. Вот городничий, пытаясь понравиться Хлестакову, говорит: «А здесь, можно сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства» (III, 252); «Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, всё думаешь: “Господи боже ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..” Наградит ли оно или нет – конечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце. Когда в городе во всём порядок, улицы выметены, арестанты хорошо содержатся, пьяниц мало… то чего ж мне больше? Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчиво, но пред добродетелью всё прах и суета» (III, 253). Логика городничего, как и прочих чиновников, – детская: если понравишься отцу, тебя не накажут, а может быть, даже дадут сладкое! Люди, не нашедшие отцовский образ самих в себе, не отличают и отца от лжеотца.

И чиновники, и Хлестаков о будущем фантазируют, но не созидают его. Хлестаков раздул свои фантазии до таких химерических масштабов, что сам превратился в мираж отца и поменялся с городничим, вопреки возрасту и здравому смыслу, ролями: когда Хлестаков противится отправляться из трактира в тюрьму, видавший виды, вовсе не юный, Антон Антонович оправдывается перед ним так, словно Хлестаков – его строгий родитель: «По неопытности, ей-богу, по неопытности…» (III, 242). Поскольку Хлестаков становится для городничего отцовской фигурой, он в воображении городничего способствует его карьере и имеет в голове план для его, городничего, прекрасного будущего.

Об утрате персонажами образа Отца Небесного Гоголь сообщает и именованием героев – не только их фамилии имеют «говорящие» значения, но и имена. В русской культуре ребенка нарекали именем святого, как бы связывая его с небесным покровителем и с его судьбой. Современники Гоголя в большей мере, чем современный читатель, были погружены в этот житийный контекст, и потому у них легко возникали ассоциативные связи, на которые рассчитывал писатель[56].

Рассмотрим же и мы житейские роли некоторых персонажей пьесы и их небесных покровителей.

Антон Антонович Сквозник-Дмухановский. По социальному статусу и по семейному положению он – отец в своей семье и отец города, и даже производит такое впечатление: «его каждое слово значительно» (III, 219).

В качестве отца города городничий оказывается несостоятелен – и не только потому, что город при нем находится в самом плачевном виде: «в эти две недели высечена унтер-офицерская жена! Арестантам не выдавали провизии! На улицах кабак, нечистота! Позор! Поношенье!» (III, 230). Дело не только в этом, но еще и в том, что Антон Антонович видит причину такого положения дел не в своем управлении, а в том, что город не хорош сам по себе: «Что за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник, или просто забор – черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!» (III, 232).

Городничий считает себя человеком верующим: «…а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви» (III, 224). Бога он мыслит по собственному образу и подобию. Во-первых, Бог оправдывает его прегрешения: «…нет человека, который бы за собою не имел каких-нибудь грехов. Это уже так самим Богом устроено, и волтерьянцы напрасно против этого говорят» (III, 223). Во-вторых, Бог для него вроде подельника, который помогает выкрутиться: «Бывали трудные случаи в жизни, сходили, еще даже и спасибо получал. Авось Бог вынесет и теперь» (III, 230). В-третьих, Бог вроде начальника небесного, который спасет от земного ревизора, если дать ему достойную взятку: «Боже, чтоб сошло с рук поскорее, а там-то я поставлю уж такую свечу, какой еще никто не ставил: на каждую бестию купца наложу доставить по три пуда воску» (III, 232). Разве человек, мыслящий Отца Небесного чиновником вроде себя, распознает истинного ревизора?!

Мечты городничего вовсе не отцовские: в них нет будущего, выходящего за пределы удовольствия, даже его фантазии никак не связаны с дочерним счастьем: «Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить, потому что он запанибрата со всеми министрами и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы? … Ведь почему хочется быть генералом? – потому что, случится, поедешь куда-нибудь – фельдъегеря и адъютанты поскачут везде вперед: “Лошадей!” И там на станциях никому не дадут, всё дожидается: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там – стой, городничий! Хе, хе, хе(заливается и помирает со смеху), вот что, канальство, заманчиво!» (III, 288).

Городничий держит себя не отцом города, а полновластным, но безответственным и бессовестным хозяином. Горожане Хлестакову жалуются: «То есть, не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берёт: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец не будет есть, а он целую горсть туда запустит» (III, 276).

О том, что город для городничего – это всего лишь этап в личной карьере, но никак не