«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

ничем не мотивирован: он-то служебных обязанностей никаких не имеет. Это в чистом виде детский страх перед родителем, и недоумевающей Анне Андреевне он поясняет: «Да так, знаете, когда вельможа говорит, чувствуешь страх» (III, 249).

Явление третьего ревизора

Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!

Шекспир, «Буря»

Хлестаков выводит чиновников на чистую воду, ревизия на самом деле состоялась – духовная; каждого из чиновников он разоблачает в своем письме, где все события, что вели сюжет к развязке, выглядят достоверно и даже обыденно.

Объявленный жандармом настоящий ревизор также выглядит фигурой вполне обыденной и ожидаемой: «Он остановился в гостинице» – и тут как будто не обнаруживается никакой мистики.

Но в самом начале предпоследнего, 8-го явления дают о себе знать невидимые силы. Почтмейстер, осмелившийся прочесть письмо Хлестакова, поясняет удивившемуся такой дерзости городничему: «Сам не знаю, неестественная сила побудила. … любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал» (III, 295). О вмешательстве этого – третьего – ревизора догадывается и городничий: «Вот подлинно, если Бог хочет наказать, так отнимет прежде разум» (III, 299).

Во время чтения хлестаковского письма у преступников еще есть шанс духовно спастись: принять наказание и посмеяться (раскаяться), поскольку смех, по Гоголю, имеет очистительную силу. Но они выбирают путь погибели, так как, отказываясь от личного искупления грехов, поощряют друг друга читать о чужих грехах: «Потому Хлестаков и есть для них настоящий, а не мнимый ревизор, поскольку искушению дьявольщиной гоголевские чиновники поддались задолго до его появления. Они уже “мертвые души”, и доказательством тому – финал комедии, немая сцена»[63].

Ощущение того, что за бытовой реальностью стоит реальность Божественная, дающая шанс на спасение, порождается финальной немой сценой[64], которой автор отвел полторы минуты. Полторы минуты полной тишины на сцене, полторы минуты бездвижного присутствия на ней актеров – огромный промежуток по меркам театрального времени. Сцена, безусловно отсылающая к Страшному Суду, сцена, в которой преступные герои вновь обращены к чужой мерзости, а не к своей. Сцена, в которой незримо присутствует третий ревизор, всё ведающий о душах и героев, и зрителей. И тот, кто под взглядом этого ревизора найдет в себе мужество заглянуть в собственную душу, переживет катарсис и обретет надежду на искупление грехов.

О том, что третий ревизор – это не только фантазия литературоведов, но и мысль, заложенная автором, свидетельствует гоголевский драматический текст «Развязка Ревизора» (1846). Первый комический актер объясняет: «Ревизор этот наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя. Перед этим ревизором ничто не укроется, потому что по именному высшему повеленью он послан и возвестится о нем тогда, когда уже и шагу нельзя будет сделать назад. Вдруг откроется перед тобою, в тебе же, такое страшилище, что от ужаса подымется волос. Лучше ж сделать ревизовку всему, что́ ни есть в нас, в начале жизни, а не в конце ее. На место пустых разглагольствований о себе и похвальбы собой, да побывать теперь же в безобразном душевном нашем городе, который в несколько раз хуже всякого другого города, в котором бесчинствуют наши страсти, как безобразные чиновники, воруя казну собственной души нашей! В начале жизни взять ревизора и с ним об руку переглядеть всё, что́ ни есть в нас, настоящего ревизора, не подложного! не Хлестакова! Хлестаков – щелкопёр, Хлестаков – ветренная светская совесть, продажная, обманчивая совесть, Хлестакова подкупят как раз наши же, обитающие в душе нашей, страсти. С Хлестаковым под руку ничего не увидишь в душевном городе нашем. Смотрите, как всякой чиновник с ним в разговоре вывернулся ловко и оправдался. Вышел чуть не святой» (III, 496).

Писатель Александр Иличевский рассказал о возможном продолжении после немой сцены: «Чем дольше живу, тем несмешнее “Ревизор”. Не помню, кому из режиссеров (1920–1930-е годы, кажется) принадлежит такая интерпретация “Ревизора”: немая сцена; и тут входит… Хлестаков»[65]. Дмитрий Воденников, у которого я эту цитату подсмотрела, добавляет: «Просто он, страшный и мрачный, в розовом с зеленым, действительно приехал инкогнито, притворился вертопрахом, фитюлькой, всё разузнал – и пощады от него никому не будет»[66].

Итак, криминальное зло в «Ревизоре» происходит в первую очередь из-за утраты персонажами пьесы отцовского образа. Это зло воплощается в мираже: миражная интрига, в которой за ревизора принимают его противоположность, миражные фантазии о собственном финансовом и социальном успехе, которым предаются герои, миражом и неправдой оказывается вся мишурная жизнь, а реальность – это непостроенная часовня, неподметенные улицы, неправедный суд, ненаученные ученики, невылеченные больные, недоставленные письма. Лжеотцы сами нуждаются в отце, но, утратив в душе образ отца, не могут его узнать – и принимают за него того, кто не является никаким отцом, а лишь фантазирует, лишь представляет себя в его роли. В фантазиях Хлестакова отражены и их собственные мечты, в них нет акта творения будущего, но есть лишь химеры своего социального возвышения.

Кем бы на самом деле ни оказался Хлестаков – тем, кем мы его видим по замечаниям Гоголя к актерам, или тем, за кого он сам себя пытается выдать, или тем, за кого его принимают перепуганные насмерть чиновники, или истинным ревизором, – правда в том, что отец рано или поздно приходит. Иногда – грозовой тенью, иногда – воплотясь в том, в ком его воплощения и не ждали. Следующая наша история – именно об этом.

От лжеотца – к отцу

В «Мертвых душах», как и в «Ревизоре», мираж, преступление и утрата отцовского образа соединяются. Чичиков даже унаследовал от Хлестакова и Городничего текучую усредненность, неуловимость образа. Вот сравните: про Чичикова: «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод» (V, 9). Про Городничего в «Замечаниях для господ актеров»: «Говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало» (III, 219). Про Хлестакова (реплика почтмейстера): «Ни се ни то; черт знает что такое!» (III, 247).

Еще с городничим Чичикова роднит стремление нажиться, пусть даже в обход закона; а с Хлестаковым – то, что в какой-то момент Чичиков и сам почти уверовал: его афера – вовсе не афера: «…уже на прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу, где долго еще у него вертелся на языке всякий вздор: белокурая невеста с румянцем и ямочкой на правой щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану даже были даны кое-какие хозяйственные приказания: собрать всех вновь переселившихся мужиков,