«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян

автор еще и добавляет: «Уже известно, что Чичиков сильно заботился о своих потомках. Такой чувствительный предмет! Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а что скажут дети?» (V, 231). Кстати, эта деталь – беспокойство о детях, которые еще неизвестно когда появятся, также характеризует Чичикова как лже-Одиссея. Одиссей беспокоится о рожденном им и мужающем Телемахе, сыновья же Чичикова не реальнее его херсонских владений.

И к новой своей афере – покупке мертвых душ – Чичиков приступает как лжеотец. Именно лжеотец (Антихрист) и становится его последней ипостасью, когда миражный образ миллионщика разбит в пух и прах и жители города начинают гадать: а кто ж он такой? а не Наполеон ли? вот ведь и один пророк, сидевший уже три года в остроге, «возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепи и овладеет всем миром» (V, 199).

В конце первого тома нераскаявшийся Чичиков срочно покидает уездный город на тройке, дорастающей до символа Руси. Двусмысленность такого финала уловили многие русские писатели[74].

В «Братьях Карамазовых» эта гоголевская тройка появляется в речах и прокурора, и адвоката во время судебного разбирательства по делу об отцеубийстве (то есть связанной с нашим сюжетом истории), причем в обеих речах тройка – метафора отрицательная, метафора-антипример. Такая общность в интерпретации гоголевского образа в противоположных по своим задачам речах обвинителя и защитника свидетельствует о глубинной противоречивости финала «Мертвых душ».

Прокурор говорит: «Великий писатель предшествовавшей эпохи, в финале величайшего из произведений своих, олицетворяя всю Россию в виде скачущей к неведомой цели удалой русской тройки, восклицает: “Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!” – и в гордом восторге прибавляет, что пред скачущею сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы. Так, господа, это пусть, пусть сторонятся, почтительно или нет, но, на мой грешный взгляд, гениальный художник закончил так или в припадке младенчески невинного прекрасномыслия, или просто боясь тогдашней цензуры. Ибо если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздревых и Чичиковых, то кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь!»[75]

Адвокату образ тройки так же чужд, как и прокурору: «Пусть у других народов буква и кара, у нас же дух и смысл, спасение и возрождение погибших. И если так, если действительно такова Россия и суд ее, то – вперед, Россия, и не пугайте, о, не пугайте нас вашими бешеными тройками, от которых омерзительно сторонятся все народы! Не бешеная тройка, а величавая русская колесница торжественно и спокойно прибудет к цели. В ваших руках судьба моего клиента, в ваших руках и судьба нашей правды русской. Вы спасете ее, вы отстоите ее, вы докажете, что есть кому ее соблюсти, что она в хороших руках!»[76]

В заключительной речи прокурор снова обращается к тройке, завершая ее образом свое выступление. Он связывает возможность оправдания отцеубийства с безумной скачкой: «Не мучьте же Россию и ее ожидания, роковая тройка наша несется стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку. И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса – это заметьте. От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то еще хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твердою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения и цивилизации! Эти тревожные голоса из Европы мы уже слышали. Они раздаваться уже начинают. Не соблазняйте же их, не копите их всё нарастающей ненависти приговором, оправдывающим убийство отца родным сыном!..»[77]

У Шукшина в рассказе «Забуксовал» герой, совхозный механик Роман Звягин, озадачился вопросом: «“А кого везут-то? Кони-то? Этого… Чичикова?” Роман даже привстал в изумлении… Прошелся по горнице. Точно, Чичикова везут. Этого хмыря везут, который мертвые души скупал, ездил по краю. Елкина мать!.. вот так троечка!»[78]

Двусмысленность образа гоголевской тройки, обыгранная и в «Братьях Карамазовых», и в шукшинском рассказе, становится возможной благодаря тому, что образ Чичикова прорастает из архетипа блудного сына. Поэма Гоголя должна была охватить три тома, а не один, и все вместе они описывали бы нравственное преображение «великого грешника». Этот сюжет можно было бы интерпретировать так: блудный сын (великий грешник) преображается в умудренного отца, чрезвычайно востребованного в кризисные эпохи, в которые – в связи с утратой отцовского образа – зло пробуждается во всех формах и видах[79].

Говорящее имя Чичикова также подкрепляет мысль о том, что в замысел Гоголя входило преображение героя. Чичикова зовут, как и апостола, Павел. Но только на имени сходство не заканчивается: апостол поначалу – гонитель христиан, Чичиков – скупает их души, то есть, по сути, оба они выступают гонителями Божьими; оба связаны с судами и юриспруденцией своего времени, оба необычайно деятельны; оба, в конце концов, уверуют в Бога (вернутся к отцу) – и, обретя тем самым отцовский образ, станут провозвестниками Царства Божия.

Чичикова ведет дорога, и апостол Павел связан в глазах Гоголя с этим ключевым для поэмы мотивом: он «всех наставляет и выводит на прямую дорогу, начиная от самых священников и пастырей Церкви до простых людей, всякого научает, как ему быть на своем месте и выполнить все свои обязанности в мире как в отношении к высшим, так и низшим» (XIV, 49).

В погоне за миражом

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Шекспир, «Буря»

Место отца в художественном мире «Ревизора» и «Мертвых душ» пустует. Отцовский образ утрачен и в семье, и в общественных структурах, и в религиозной восприимчивости. Место отца узурпируют лжесыновья и лжеотцы, для которых Бог – это чиновник-ревизор, готовый закрыть глаза на их темные делишки в обмен на исправное посещение церкви и возжигание больших свечей. Все персонажи знаменуют собой ту массу, которая «немедленно заполняет собой недостаток власти в обществе», их тяга к поверхностному веселью, желание жить одним днем символизируют собой «распад ответственности, которая при отсутствии твердой воли – “законного царя” внутренней иерархии – уничтожает то, что накопила цивилизованность» (Зойя, 122).

Утрата отцовского образа неминуемо