Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Укрепив в финансовом, правовом и потестарно-политическом отношениях уцелевшее после кризиса трехсоставное[178] ядро державы, «кормилица»-регентша Ольга подготовила базу для усиления военной мощи державы с последующим решением территориально-политических задач военными средствами. В связи с ее склонностью к компромиссным реформам, редкому использованию военных средств, ее можно назвать «Мирной», но отнюдь не «Доброй» княгиней (Лебедев, 1985 б. С. 98). Для ликвидации же последствий кризиса был нужен князь-воин, аналог скандинавскому «конунгу-викингу» (Гуревич, 1967. С. 90–91; Кан, 1980. С. 18; Лебедев, 1983; 1988. С. 98). Кандидат на такой пост, заранее ставивший во главу угла своего будущего правления отношения с дружиной, был. Возможно, на уровне гипотезы, он мог проходить военно-политическую «стажировку» под руководством одного из воевод отца (Асмуда или Свенельда) на «чудской границе» с Ладожским «конунгством», например[179]. С другой стороны, для дружины необходима была военная практика, которая отсутствовала при княгине Ольге (во всяком случае, по данным письменных и археологических источников), и внешних, и внутренних войн. Возможное исключение могут составить войны конунгов Хергейра и Эйстейна за Альдейгьюборг и сыновей последнего с ярлом Алаборга Скули, описанные в «Саге о Хальвдане…» (Древнерусские города… 1987. С. 162). Впрочем, точная датировка описанных в саге фактов и степень их реальности ставятся под сомнение. В этой связи участие «росов» в завоевании Крита Никифором Фокой при Романе II (Продолжатель Феофана, 1988. С. 103, 105) могло иметь для первых не только описанные в предыдущем разделе внешнеполитические последствия (сближение с Византией), но также военно-тренировочное и разведывательно-ознакомительное значение. Впрочем, не имеется точных данных о том, что эти «росы» были присланы именно княгиней Ольгой в обмен на какие-то политические уступки (Назаренко, 1994. С. 72). Статья 955 г., судя по которой послы «царя греческого» в Киеве напомнили Ольге о ее данном в Константинополе обещании прислать «вой в помощь», не говорит однозначно, было ли это обещание исполнено (ПСРЛ. Т. 1. Л. 18–18 об.). В контексте русско-германских контактов 959–961 гг. вполне допустимо предположение, что летом 960 г. и весной 961 г. действовал совместно с войсками Никифора Фоки отряд, предоставленный каким-то иным «русским князем». В любом случае эти военные действия могли сломать тот психологический барьер, преодолеть своеобразный «комплекс», который мог сложиться у русских после катастрофы 941 г. (как мы помним, недаром в 944 г. дружина Игоря предпочла взять на Дунае дань-«откуп» с Византии, чем попытать призрачного военного счастья, особенно в морском походе).

Открытое и резкое увеличение числа дружинников ПВЛ увязывается с взрослением Святослава и, вероятно, полным вступлением его в свои права суверена. Сравнительно позднее начало походов этого князя (964 г., когда ему было уже явно за 20 лет) можно связать либо с непонятным умолчанием летописи о его более ранней деятельности, либо с ее ограничением реальными правами «регентши» Ольги. Возможен (хотя и менее вероятен) факт участия Святослава в Критской операции или порядок набора дружин только на личной основе даже внутри великокняжеской семьи (то есть дружина Святослава — действительно его, а не его матери или, скажем, Свенельда).

Во всяком случае, к 964 г. соединились воедино четыре фактора, позволившие перейти к внешней экспансии: 1) политико-экономический фактор, базирующийся на ближайших последствиях реформ Ольги, их подготовка; 2) приобретение опыта и определенного авторитета в дружине ее потенциального вождя; 3) качественная и психологическая подготовка костяка войска-дружины; 4) начало создания достаточно массового войска, которое можно было прокормить в условиях «на грани» перехода к экспансии за счет пока еще внутренних резервов (эндоэксплуатации)[180].

В указанном аспекте покорение восточнославянских (а то и прямо «русских») городов, княжеств и племен преследовало, прежде всего, цели расширения податной базы для содержания все увеличивавшейся дружины, необходимой для успешной внешней экспансии. Однако в русле политики своей матери Святослав действовал недолго. Убедившись, что покоряемые им вятичи находятся под протекторатом хазар, князь совершает поход на последних. Доказав свое «право на власть» военным превосходством над бывшими хозяевами вятичей, он побеждает и их. Однако зависимость этого племени («вождества»? «вождеств»?) ограничивалась, как и при Игоре, уплатой дани (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). Таким образом, принципы отношений с покоренными племенами, установленные Ольгой для древлян, Святославом в жизнь не претворялись. В итоге Владимиру Святому снова, причем также дважды, пришлось присоединять вятичей (Там же. Л. 26).

Если Святослав не пытался закреплять славянские племена за Киевом, то по отношению к иным странам он действовал совершенно иначе. Если не в первый (965 г.), то во второй, хотя и гипотетичный, но вполне возможный, поход на Хазарию (Мошин, 1933. С. 193–195; Новосельцев, 1965. С. 95; Калинина, 1976. С. 92) Святослав предпринял попытки закрепить их земли за собой. Нам представляется, однако, что именно такая цель описанного Ибн Хаукалем похода на Хазарию следует не из той фразы последнего, на которую ссылается А.Н. Сахаров (Сахаров, 1982. С. 43–44). Действительно: «и свершили свой набег эти (русы) на всех, кто был на берегу Итиля, из числа хазар, булгар и буртасов, и захватили их» (Калинина, 1976. С. 91). Во всяком случае, из перевода Т.М. Калининой отнюдь не следует, что захвачены были именно земли, а не люди. Тем более что в пояснении НПЛ к описанию ПВЛ достоверного первого похода, возглавленного именно Святославом (у Ибн Хаукаля имя руководителя «набега» не упоминается), однозначно говорится о последнем: «И Ясы победи и Касоги» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19), а затем провел их к Киеву (НПЛ. Л. 38). О «захватнических» целях, по крайней мере, второго волжского похода «русов» (не обязательно киевских) свидетельствует, скорее всего, описание возвращения части беженцев в «Итиль и Хазаран» при ширваншахе Мухаммеде Ибн Ахмаде ал-Азди (981–991 гг.) (Сахаров, 1982. С. 45), когда для этого потребовалось «заключение договора» и «покорность» русам, все еще владевшим, судя по контексту (Калинина, 1976. С. 92), этими землями. Реально это могло произойти, если сопоставить сведения Ибн Хаукаля и ПВЛ, лишь в период паузы в военных действиях на Балканах в 968–970 гг., как это и считали вышеуказанные исследователи. С учетом гипотезы о существовании самостоятельных русских династов в Чернигове с 944 по 1023 г. (Новик, Шевченко, 1995. С. 97–100), или, по крайней мере, до конца 60-х гг. X в. (Андрощук, Осадчий, 1994; Андрощук, 19956. С. 120; Зоценко, Моця, 1996. С. 3), второй поход, впрочем, мог быть совершен ими самостоятельно или по заданию Святослава (в зависимости от характера связей Чернигова с Клевом). Однако по крайней мере часть сторонников суверенности или автономии Чернигова от Киева считает его династов до событий 965–969 гг. находящимися в «частичной вассальной зависимости от Каганата» (Уманец, Шевченко, 1995. С. 66). В этом случае действительно вряд ли те русы, что «русы и славяне… [являются] войском царя и его слугами» (Ал-Масуди, 2009. С. 114), а их данная группа ученых относит к черниговским