Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

вдруг сильно натерла ноги. Правую ногу почти до крови, а левую просто докрасна. Она захромала, но все равно быстро шла, прикусив губу. Ей было больно. Боже, стыд какой: я злился на нее. Я решил, что она сама виновата. Не надела носки, хотя я говорил, что надо. А она – “Да ну, жарко!” Я злился, но не подавал вида, и от этого было еще хуже. Она понимала, что я просто взбешен, но не подаю виду, и сама не подавала виду, что чувствует это и страшно обижена этим моим сдавленным бешенством.

Я сказал: “Если больно идти – иди тихонько. Не спеши, моя маленькая”. – “Опоздаем ведь?” – “Ничего… Ерунда. Не в том дело”. Я говорил спокойно, заботливо, даже ласково. Присел на корточки, достал из кармана носовой платок, стал складывать такую вроде подушечку, подложить ей под пятку – чтобы стертый и кровоточащий кусочек пятки поднялся выше края ее туфельки. Это были именно туфельки, не босоножки и не кеды.

При этом я страшно злился и втайне хотел, чтоб мы опоздали. Чтоб мы оказались дураки дураками на этой огромной насыпи-косе, чтоб настала ночь, чтоб пошел дождь, чтоб нам некуда было деваться, чтоб началась гроза, чтоб с нами случилось что-то ужасное. Зачем я этого хотел? Чтобы мы погибли, и она была бы в этом виновата? Наверное, так. Очень глупо и несправедливо к прекрасной Гасе.

Мы стояли на обрыве насыпи. Внизу была длинная стоянка моторных лодок. В лодке возился какой-то мужик. Гася что-то ему крикнула по-украински. Что-то вроде “довезите нас, пожалуйста, до причала!” “Сюда!” – он махнул рукой.

Мы спустились, уселись в моторку, мужик щелкнул карабином, отстегнув лодку от привязи, дернул на моторе шнур, мотор взвыл, и мы помчались. Минут через пять были на месте. “Спасибо! – сказал я. – Что я вам должен?” – и полез за кошельком. Он отмахнулся и сказал: “Не болтай глупостей”.

Оказалось, что ночной пароход отменили. Осталась только “Ракета”. Никакого рассвета над Днепром. Мы домчали до Киева часа за два с хвостиком.

* * *

Был поздний вечер, почти ночь. Около речного вокзала мы долго ловили такси. В Киеве тогда такси ходили с двумя огоньками – с зеленым, если свободно, и с красным, если занято. Не пойму, какого черта смотреть на поток красных огоньков и расстраиваться? Пока ждали такси, Гася позвонила из автомата, предупредила. Нас не ждали этим вечером. Нас ждали завтра утром, когда Тасины родители должны были уехать на дачу. Квартира была небольшая, и расположить двух гостей было не так-то просто. Однако извернулись. Мы с Гасей устроились на узенькой кровати.

Утром завтракали в большой веселой компании. Мы с Тасиным папой обсуждали недавно появившуюся в “Литературке” статью Александра Николаевича Яковлева под названием “Против антиисторизма”. “Зловещая статья”, – сказал Тасин папа, известный киевский филолог. Мне-то как раз статья понравилась. Она перекликалась с не менее знаменитой статьей Александра Дементьева под названием “О традициях и народности”, немного раньше напечатанной в “Новом мире”. Мне обе эти статьи нравились потому, что они были направлены против журналов “Молодая гвардия” и “Наш современник”, то есть против русского национализма. Но киевский филолог, очевидно, усмотрел в этой статье очередной поход ЦК КПСС против любых форм национального самосознания. Понятное дело, что в Киеве всё это воспринималось совершенно иначе, чем в Москве. Тем более что совсем недавно в Киеве произошла смена руководства. Вместо Шелеста поставили Щербицкого.

Мой приятель Гриша Меликишвили с шовинистическим восторгом говорил мне: “Ты знаешь, что сказал Щербицкий на первом пленуме ЦК Компартии Украины? Ну, на том пленуме, когда его избрали. Ну, назначили, ты же понимаешь”. – “Что он сказал?” – “Он сказал: «Товарищи, я буду говорить по-русски, потому что речь у нас пойдет о серьезных вещах». А? Эк он их! Да и вообще, старик, – продолжал Гриша, – если будешь в Киеве, обрати внимание, все говорят по-русски. А если вдруг услышишь украинскую мову, присмотрись – это спилка”. – “Какая спилка?” – не понял я. “Спілка радянських письменників, Союз советских писателей то есть”. И, чтоб я всё окончательно понял, завершил: “На украинской мове говорят только писатели, тренируются. Ну, типа как мы с тобой иногда по-английски, чтоб не забыть”.

Шутки шутками, но Тасин отец рассказал мне вот такую смешную, но на самом деле кошмарную историю.

Он готовил учебник украинского языка для иностранцев. Там, в частности, была такая тема: дом украинского крестьянина. Виноват, колхозника. Картинка и описание: ну там стол, стул, шкаф, кровать, а на стенке портрет Тараса Григорьевича Шевченко. И вдруг звонок из Центрального комитета партии: “Шевченко убрать”. – “Почему?” – “Потому что это украинский национализм”.

“«Хорошо», – говорю. Посылаем исправленный текст. На стене портрет Пушкина. Через пару дней снова звонок. «Пушкина убрать». – «Почему?» – «Великорусский шовинизм». – «Кого же на стенку вешать?» – «Ну, например, казахского поэта Джамбула». Я, – говорил Тасин отец, – просто возмутился, чуть ли не закричал в трубку: «Да где ж вы видели, чтоб в доме простого украинского колхозника висел портрет Джамбула, откуда, как, какого черта?» – «Зато будет дружба народов»”.

Вот такая ленинская национальная политика.

Когда мы гуляли по Киеву, Тася поделилась с нами свежайшей шуткой: “Почему на бульварах срубили тополя? Потому что они шелестели”. Имелся в виду Петр Ефимович Шелест, к тому моменту уже бывший первый секретарь ЦК КПУ. Хотя тот же Гриша Меликишвили объяснял мне, что Петра Ефимовича отставили не просто за украинский национализм, а за опасную реплику, которую он бросил Брежневу на заседании Политбюро аж в 1968 году. Дело в том, что Брежнев до последней минуты сомневался, надо ли вводить войска в Чехословакию. И вот тут-то вот Петр Ефимович и сказал: “У тебя что, Леонид Ильич, товарищ Брежнев, танков нет? Так у меня есть”. В результате Украина потеряла Министерство обороны, а потом и самого Петра Ефимовича. “Впрочем, – мудро сказал Гриша Меликишвили, – национализм, конечно же, связан с танками. Какой национализм без танков? Так, чепуха, контра базарная”. Гриша рассказывал, что базарной контрой в местах лишения свободы называют диссидентов.

* * *

Крещатик, Андреевский спуск, София. Пожалуй, всё. В Софии кроме знаменитой мозаики мне сильнее всего понравились граффити, нацарапанные на стенах чуть ли не в XVII веке. Смешно сказать, на некоторых из них даже были даты. Что-то вроде “Петр здесь был 15 марта 1684 года”. Какая прелесть. Непосредственное дыхание прошлого – не отражение от великой, но засмотренной мозаики, а вот так, напрямую, почеркушка на стене. Мне это очень понравилось.

* * *

К