Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

должен был стать Э. Неизвестный – выпускник Суриковского института 1954 года. Московский градоначальник Промыслов сказал ему: «Из вас будут выгонять дьявола»[2174]. В фойе для наглядности разместили скульптуры. После выступлений Ильичёва, Эренбурга, Евтушенко и Вучетича вышел читать свой доклад Хрущёв – сначала нудно и без огонька, а потом все более распаляясь[2175]. В свойственной ему манере часто отрывался от заготовленного текста, импровизировал и при этом обращался прямо к Неизвестному, сидевшему в зале. Наконец оратора совсем понесло, он почти перестал себя контролировать. Кинорежиссер Михаил Ромм вспоминал, что все это происходило «под хохот и одобрение интеллигенции творческой, постарше которая, – художников, скульпторов, да и писателей некоторых»[2176]. Легко и сегодня различить среди них Модорова. Ни содержание, ни простонародная форма, характерная для риторики Хрущёва, не рождали протеста. Одно только вызывало оскомину: слишком очевидное неравенство сил, когда «семеро против одного». Буквально через несколько минут случай помог Федору Александровичу избавиться от укоров совести. После окончания доклада объявили перерыв, и мастера культуры потянулись в фойе. Там Модоров оказался в группе с писательницей Галиной Серебряковойo и еще с кем-то. Неожиданно прямо к ним подошел Хрущёв, еще не остывший от возбуждения. Стал снова говорить о Неизвестном, о стычке в Манеже, особенно напирая на то, как скульптор в пылу спора хватал его за руку. Все смущенно молчали… Вдруг Модоров принялся успокаивать генсека, убеждать, что Неизвестного стоит простить, – он был взволнован, к тому же он фронтовик, пережил на войне сильную контузию, ранения… и, вообще, талантливый человек, которого увлекла неверная дорога[2177].

Начало 1963 года прошло в дискуссиях, центром которых был МОСХ. Ф. Модоров в них не участвовал, зато голосом своего учителя говорил Никита Чебаков, снискавший известность картинами «Выступление В. И. Ленина на III съезде комсомола» (в бригаде Б. В. Иогансона)[2178] и «Павлик Морозов»[2179]. Молодой ветеран войны, имевший смелость в конце 1940-х обличать советскую номенклатуру и исключенный за это из партии, с жаром защищал реалистическую живопись, называя ее «хлебом» и «песнью народа»[2180]. Так же как и Модоров, Чебаков видел в реалистическом искусстве органичную для русского человека форму высказывания национального чувства. Десятого января на собрании живописной секции Чебаков сошелся в споре с другим учеником Модорова, бывшим суриковцем Николаем Андроновым[2181], в свою очередь объяснявшим авангардную живопись 1920-х годов «требованиями народа»[2182]. Возражая, Чебаков говорил: «Где это было видано, чтобы народ требовал взамен Сурикова и Репина дать им Малевича и Штеренберга, а вместо Серова и Архипова… Фалька и Кузнецова»[2183]. Искусствоведов Каменского и Гастеваo он критиковал как лжетеоретиков за отождествление левых с прогрессивной линией развития искусства, а художников Андронова и Никонова – за то, что «берут на вооружение» Кончаловского, которого «не понимают и очень далеки от него»[2184]. По мнению Чебакова, те и другие связаны не только пропагандой ложного пути, но и тем, что замалчивают, не замечают хороших художников: Василия Почиталова, Виктора Цыплакова, Юрия Кугача, Василия Нечитайло, Ефима Волкова, Дмитрия Горлова, Николая Толкунова, Гелия Коржева, Владимира Гаврилова, Владимира Стожарова, братьев Сергея и Андрея Татуновых, Ирину Шевандронову и других. «Зря они думают, – заключал Чебаков, – что будущее за ними, за грязным, грубым кривлянием, ведь человеческие сердца не булыжник и им нужны новые Микеланджело, Веласкесы, Суриковы, Репины, Серовы и Врубели, и уже идет сильная молодежь, и будет искусство могучим и ярким…»[2185]

В разгар лета умер А. М. Герасимов. Его хоронили на Новодевичьем кладбище при огромном стечении народа. Пришли и те, кто никогда не питал к покойному дружеских чувств. Обозревая толпу, скульптор Е. В. Вучетич сказал: «Чтоб убедиться…»[2186] Эпоха уже не первый год «облетала», как сохнущее старое дерево теряет свои листья. Чувствительной потерей для Модорова стал уход Г. К. Савицкого, П. И. Котова, В. Н. Яковлева, В. Н. Бакшеева[2187], Ф. С. Богородского. Встречи с ветеранами АХРРа были редки, хотя они по-прежнему воспринимали друг друга звеньями одной цепи. Сердечная теплота пополам со старческой сентиментальностью выливалась теперь в строки посвящений на форзацы каталогов и книг[2188]. Старые ахрровцы проявляли озабоченность тем, чтобы дело, которому они служили после революции, получило верную оценку истории. Сборник «Борьба за реализм в изобразительном искусстве 20-х годов», составленный В. Н. Перельманом, утвердил нужный взгляд на события. В 1964 году по случаю 85-летия со дня рождения И. С. Уншлихта, немало сделавшего для становления героических реалистов, ахрровцы решили напомнить о нем небольшой статьей. Ее подписали А. Вольтер, Е. Львов, Ф. Модоров, В. Перельман, А. Тихомиров и примкнувший к ним И. Гронский. В тексте нашлось место для благодарного воспоминания о жене Уншлихта, художнице Стефании Арнольдовне Уншлихт[2189].

А. М. Герасимов в мастерской. Фото. 1961. РГАЛИ

Лейтмотив ахрровского прошлого самым неожиданным образом отзывался в настоящем, а в ностальгических встречах иногда давали о себе знать острые углы неизжитых противоречий. Еще в 1961 году в ЦДРИ состоялась персональная выставка П. В. Бенькова. К ней был приурочен вечер воспоминаний. Когда Модоров с Радимовым в качестве почетных гостей заняли места в президиуме, из зала на них с недобрым чувством взирала супружеская пара: Константин Чеботарёв и Александра Платунова. Даровитые однокашники Модорова доживали очень трудную, полуголодную жизнь в подмосковной трущобе, виня в своих неудачах давно похороненный АХРР. Начался вечер. Слово предоставили тем, кто был на сцене. Федор Модоров и Павел Радимов говорили не об одном Бенькове – вспоминали былое, других преподавателей и студентов КХШ. К. Чеботарёв напряженно слушал старых знакомых, которых всю жизнь считал противниками. И вдруг совершенно неожиданно уловил «выражения симпатии и одобрения» в свой адрес и в адрес своей жены. Рассказывая по свежим следам об этом событии в письме, Чеботарёв признавался, что почувствовал подвох: «Возможно, они, увидя мое присутствие, подумали о возможности антиахровского „футуристического дебоша“ и захотели заранее обезоружить меня…» В 1963 году все снова встретились в Казани на открытии первой выставки Н. И. Фешина в Республиканском музее изобразительных искусств. Модоров рассказывал, как после смерти Сталина безуспешно пытался разыскать своего учителя в США. Отдав дань памяти наставнику, он съехал на тему борьбы с абстракционизмом, заявив, что «Фешин в Америке тоже был пропагандистом реалистического искусства»[2190].

Конверт письма Ф. А. Модорова Н. Н. Фешину, отправленного в США в 1956 г. Из архива семьи Н. Н. Фешина

Кроме идейно близких художников, Модоров продолжал общаться с Ворошиловым и Будённым. Бывал у них в гостях, пунктуально обменивался поздравительными открытками[2191]. Отвечая на очередной знак внимания со стороны Ворошилова, Модоров написал ему: «Вы наш отец!»[2192] Вместе они ездили в мастерские к живописцам и скульпторам[2193]. В 1963 году Модоров изобразил маршала на парадном портрете, засвидетельствовавшем, что автор форму не растерял. Еще одним человеком из когорты старых большевиков, с которым до конца жизни сохранял дружескую связь Модоров, был Гронский.