Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

труда — отделения ремесла от земледелия». В городах-государствах земледельческо-торгового варианта «от земледелия отделились общественные функции, управленческие, военно-управленческие, торгово-ремесленные, культовые» (Кочакова, 1986. С. 252). Не говоря уже о временных союзниках Святослава — венграх и печенегах (возможно, и волохах Нижнего Подунавья), ни одна из трех частей Руси, принадлежавших к его державе, не обладала ни полным набором сущностных признаков ранней государственности, ни даже одним из них в полном объеме. Здесь нет ни замены племенного, этнического деления на территориальное, ни отделенной от «народа» публичной власти, обладавшей аппаратом с преобладанием функций внутреннего подавления. Налоговая система начала зарождаться с земли древлян и некоторых северных территорий при княгине-регентше Ольге, но она была неустойчивой, разнообразной, а главное — не отделившейся идеологически ни от «добровольных» родоплеменных взносов на содержание власти (реципрокности), ни от военной контрибуции. То же можно сказать и о праве, которое не только не было кодифицировано, но и не находилось целиком в руках «государства» («Закон Русский» в «Росии», обычное право разных племен и «уставы» их князей, договоры некоторых протогородов-государств с князьями). Не выполняется и присущая для ранних разноэтничных государств интегративная функция. Нет и таких вторичных, внешних, но почти всегда обязательных признаков, как «масштабы утилитарных и ритуальных сооружений общегосударственного значения» (Куббель, 1988. С. 158) и принятие общегосударственной религии. В типологически схожих государствах Европы (Болгарии, Чехии и Дании) эти явления сопровождали процесс образования ранней государственности, как бы подчеркивая, «оттеняя» ее нижнюю хронологическую грань. Присущи они и Руси, но только эпохи Владимира Святого.

Активная внешняя государственно-завоевательная экспансия с попыткой создания межэтничных «империй» обычно следует в организмах этой модели за образованием основных структур и элементов ранней государственности, способствуя их институционализации и укреплению. Обратный пример, пожалуй, дала лишь Польша, наиболее типологически отличная от Руси среди государств дружинного образца, да и то лишь в плане последствий экспансии, а не ее стадиально-хронологического соотношения с внутренними реформами (Шинаков, 1998а. С. 132). В Венгрии также возможность успешной внешней экспансии и расширения границ корпоративно-эксплуататорского «протогосударства» (точнее, системы «вождеств») мадьяров лишь оттягивала начало процесса раннегосударственных преобразований. И только неудачи венгров в Германии, Чехии и Византии заставили верхушку власти (но не всю военно-родовую «корпорацию») искать пути к консолидации и как следствие — замене экзоэксплуатации на внутренние поборы (эндоэксплуатацию).

Держава Святослава стадиально предшествовала формированию ранней государственности на Руси, хотя и обладала некоторыми вторичными, характерными не только для нее, признаками последней — гетерогенностью и военно-завоевательной экспансией с целью расширения «налогового поля».

Вероятно, причина еще большей недолговечности «империи» Святослава, чем держав Кнута Великого, Болеслава II Жестокого, Болеслава Храброго, «василевса болгар и ромеев» Симеона, в ее стадиальной «преждевременности», а не только в полководческом таланте Иоанна Цимисхия и военно-техническом превосходстве «ромеев». Все вышеперечисленные государственные образования, кроме Руси, провели к моменту начала внешней экспансии большинство раннегосударственных преобразований, в том числе и такое очевидное, как христианизация, хотя бы и поверхностная. Попытка же создать языческую «империю» в христианской ойкумене удалась, и то временно, лишь Литве (и то при условии принятия православия литовскими кунигасами в инкорпорированных русских областях). Быстрый переход уже вроде прочно завоеванных болгар на сторону византийцев — не славян, но православных — тому наглядный пример. С другой стороны, христианизация «федеральной» верхушки Ободритского союза княжеств лишь помешала Готшалку создать из объединения «вождеств» что-либо более прочное и стадиально «продвинутое», вызвав языческую реакцию и доказав на практике обратимость процесса государствообразования на ранних этапах. Впрочем, в последнем случае речь шла о внутренней консолидации, а не попытке создать разноплеменную «империю»…

Итак, «имперские амбиции» Святослава были заранее обречены на провал в силу объективных факторов и субъективных обстоятельств. Кроме первого порога, когда Святослав еще мог продолжить реформы Ольги и использовать свой авторитет, силу консолидированной в первом походе на Болгарию дружины и полученные тогда средства на воссоздание и интеграцию Руси в границах Олега и Игоря, был и второй. Это — спровоцированное (отчасти Святославом, отчасти — византийцами) вторжение «росов» во Фракию. Даже неустойчивый мир с Цимисхием, временные уступки, при условии принятия христианства и мер по «русско»-болгарской интеграции, могли помочь Святославу создать на болгарской земле в лучшем случае что-либо подобное «викингским королевствам» в Нормандии, Нортумбрии или Сицилии под формальным сюзеренитетом Византии. Шаг в этом направлении, по Скилице, Святослав все же вынужден был сделать, «прося залогов верности и включения в число союзников и друзей ромеев» (Скилица, 1988. С. 132), но поздно: условием согласия Иоанна стало оставление росами Болгарии. Впрочем, Святослав, не стремясь созидать что-либо новое, а следуя традициям своего отца (но не матери), попытался, вероятно, и на болгарских территориях воссоздать структуры прошедшего этапа — «двухуровневых» государств — в Болгарии и на Руси. К их элементам можно отнести и вынужденную сплоченность всех росов в Болгарии, ставших там как бы коллективным «верхним» уровнем власти, осуществлявшим и военные, и административные функции. Впрочем, как это и характерно для данной формы государственности, в отличие от схожей с ней корпоративно-эксплуататорской, и те и другие функции отчасти возлагались на сохраненное болгарское правительство «нижнего» уровня (царя Бориса II) и войско (хотя такой вывод можно сделать только по византийским источникам, в русских болгары однозначно фигурируют лишь как враги и «полон»).

Этот путь не имел перспективы. Как и в Скандинавии, политика «конунга-викинга» была безрезультатна, лишь растранжирив военные ресурсы Руси, но не укрепив ее структуры. Однако само средство, созданное Святославом в ходе «имперской» экспансии («большая дружина»), было использовано его преемниками для иных, внутренних целей. Этот частный пример и подтверждает, и поддерживается общеэтнологическими наблюдениями: «Любые варианты внешней эксплуатации требовали особого внимания к военной организации как единственно надежной гарантии ее сохранения. А эта организация составляла уже готовый аппарат власти в случае ее обращения внутрь общества, против своего же народа, то есть ради эксплуатации внутренней» (Куббель, 1988. С. 152).

Г) Святославичи: поиски пути (механизмы создания территориальной базы раннего государства)

Главный инструмент объединения отколовшихся от «Росии» во время кризиса 40-х гг. X в. племен, протогородов и княжеств — «большая дружина» — был создан или восстановлен после гибели значительной части дружины великого князя Игоря в 941, 943–945 гг. и сплочен как единый организм во время «имперского» эксперимента Святослава. Тогда же она получила зачатки навыков участия в управлении, но кратковременность ее пребывания в Болгарии не позволила им развиться. Свенельд привел на Русь не менее 20 000 воинов (даже если считать, что именно это сообщение Льва Диакона повлияло на сказание ПВЛ о «хитрости» Святослава, вдвое преувеличившего число своих войск). Те же, кто в начале похода на Болгарию были ополченцами, «воями», при возвращении в «метрополию»