Дома смерти. Книга V - Алексей Ракитин

Лулу Пауэрс облигаций на предъявителя федерального правительства США на сумму 16 тыс.$, что по меркам провинциального Кларксбурга являлось суммой очень большой. Следует заметить, что с началом «Великой депрессии» началось постепенное ослабление американского доллара, который фактически разделился на два платёжных средства — обычный доллар и доллар, чья стоимость оставалась жёстко привязана к золотому эквиваленту (так называемые «золотые сертификаты»). Обычный доллар постепенно терял своё золотое наполнение — формально это выглядело как рост биржевой цены на золото — но это обесценивание по нынешним меркам выглядело как процесс очень медленный и некритичный с точки зрения рядового обывателя. Тем не менее доллар за 1930 год и первую половину 1931-го потерял порядка 10% своей стоимости. Подобная инфляция, разумеется, не обесценила 16 тыс.$ с в облигациях, и сумма эта в реалиях начала осени 1931 года представлялась совершенно непомерной для такого мелкого предпринимателя, как Лулу Пауэрс.

Самое примечательное заключалось в том, что из финансовых документов последней невозможно было понять, на какие средства были приобретены эти облигации. Лулу не имела ни доходов, ни банковских сбережений, позволявших приобрести за год с небольшим толстенную пачку — почти 400 штук! — облигаций на предъявителя различных номиналов. Единственное объяснение, которое могла дать Луэлла, сводилось к незатейливому утверждению: дескать, достала из-под подушки родительские сбережения, да и купила на них облигации. И надо ли удивляться тому, что именно это Лулу и заявила на очередном допросе?

Дакворт несколько раз заявил представителям прессы, что считает найденные сбережения принадлежащими Гарри Пауэрсу, который обращал в облигации деньги и имущество жертв. Исходя из этого посыла, начальник полиции добивался судебного ареста найденных облигаций. Однако проблема для него заключалась в том, что в любом цивилизованном суде бремя доказывания лежит на заявителе. Другими словами, Лулу не было нужды доказывать законность приобретения облигаций, она просто ими владела, а вот их незаконное происхождение должен был доказать именно начальник полиции. Точнее, его подчинённые…

Начальник полиции Дакворт после освобождения Лулу Пауэрс вызывал её на допрос трижды в течение шести дней. Он явно не верил в то, что жена не была вовлечена в преступления мужа. И как это ни покажется циничным, но для доказывания соучастия Лулу начальнику полиции нужен был хотя бы один труп, найденный на пепелище сгоревшего в марте дома Штрётеров. Однако, перекопав весь земельный участок, полицейские и приданные им в помощь рабочие так ничего и не нашли. Кому принадлежала найденная ранее левая рука и почему она оказалась закопана на пожарище, выяснить так и не удалось. Сама же Лулу Пауэрс никаких признаний не делала и категорически отрицала собственную осведомлённость о преступлениях мужа.

В конечном итоге так ничего и не добившись от Лулу, начальник полиции оставил её в покое. Начиная со второй декады сентября всё внимание следствия оказалось сосредоточено на Гарри Пауэрсе — было бы очень желательно, чтобы тот дал показания против жены.

И тут уместно спросить: как же чувствовал себя Гарри Пауэрс в те весьма напряжённые дни?

После появления адвоката он был переведён из здания полиции в окружную тюрьму, расположенную тут же, в Кларксбурге, и заметно приободрился. Гарри начал шутить с конвоем, быстро сошёлся с другими подследственными и как будто бы успокоился. Он частенько играл с другими заключёнными в кости и в карты — это дозволялось правилами содержания — и во время подобного времяпрепровождения непринуждённо шутил, прежде всего над самим собой. Никому в душу с расспросами он не лез и очень натурально играл роль своего в доску парня, человека недалёкого и даже глуповатого, каковым явно не являлся. Наблюдавшие за ним сотрудники службы шерифа отмечали, что единственный вопрос, который обвиняемый задавал окружающим, звучал предельно просто и конкретно: «Когда будут кормить?» Казалось, ничего больше Пауэрса не беспокоило.

Допрос Гарри Пауэрса в конце августа 1931 года. Слева городской детектив Карл Саузерн, в центре обвиняемый, а справа — его адвокат Эдвард Лоу. Лицо арестанта ещё отёчно и покрыто синяками. Защитник, понимая, что ему выпала редкая удача оказаться в эпицентре сенсационного дела, деятельно опекал Пауэрса и после 30 августа присутствовал на всех его допросах. «Законники», явно опасаясь перегнуть палку, сделались с обвиняемым очень корректны и даже любезны. Пауэрс, несомненно, сильно корил самого себя из-за проявленной ранее слабости и сделанных признаний — без них Саузерн и Дакворт вряд ли смогли бы раскрыть дело. По крайней мере, именно так мог думать в те дни Пауэрс.

По сообщениям тюремщиков, следивших за поведением Пауэрса, тот, прочитав в газете об обнаружении у жены казначейских облигаций, крайне встревожился. Он оказался обеспокоен до такой степени, что впервые за недельное пребывание в окружной тюрьме отказался от игры в карты с другими заключёнными и стал совершенно неконтактен. Он почти сутки не выходил из своей камеры, и лишь необходимость отправиться на заседание коронерского жюри 8 сентября побудила его взять себя в руки и продемонстрировать некое подобие присутствия духа. Но в целом его состояние в те дни можно было охарактеризовать как крайне деморализованное и даже паническое.

Однако помимо этого весьма ценного наблюдения, работники тюрьмы сделали и другое. По их мнению, Гарри Пауэрс имел тюремный опыт, отсутствие которого у новичков хорошо заметно. Он не поддавался на провокации, не лез с расспросами к другим заключённым, не заискивал перед конвоем, но был уважителен и исполнителен. Опытные тюремные сидельцы боятся внутрикамерных осведомителей и не любят тех, кто задаёт много вопросов или пытается влезть в душу — Пауэрс не делал ни того, ни другого. Он подшучивал над собственным весом, непонятливостью, невезучестью, удачно каламбурил, мог прочесть детский стишок к месту, но в друзья не набивался и не предлагал соседу излить душу.

В первых числах сентября в окружной тюрьме было проведено опознание Гарри Пауэрса сёстрами убитой Дороти Энн Лемке, которые специально для этого приехали из Массачусетса. Гретхен Флеминг уверенно указала пальцем на Пауэрса и заявила, что именно этот мужчина, называвший себя Корнелиусом Пирсоном, привёз ей вещи сестры 2 августа. Шериф Уилльям Гримм, лично руководивший процедурой опознания, со снисходительной улыбкой обратился к арестованному с вопросом: желает ли тот прокомментировать слова опознавшей его женщины? Шериф выглядел в ту минуту высокомерно и даже надменно, он считал, по-видимому, что опознание шокировало арестанта. Но Гарри Пауэрс, изображавший до того полнейшее недоумение, потряс энергично головой, дескать, да-да, конечно, и пояснил, что действительно возвратил вещи сбежавшей от него Дороти Лемке её сестре, поскольку является честным человеком и не мог оставить их у себя… А что касается имени и фамилии, то он пользовался псевдонимом «Корнелиус Пирсон» при переписке, и именно так его знали сёстры невесты! Ну, в самом деле, как бы это выглядело, если бы он приехал к Гретхен и назвался другим именем? Ведь логично, не правда ли?

Проявленное Пауэрсом самообладание поразило всех присутствовавших. Он не раздумывал над словами, говорил легко, непринуждённо и без запинки и выглядел в ту минуту до такой степени простодушным и невинным, что ему сложно было не верить. И ему, безусловно, поверили бы, если б только не память о трупах, закопанных подле его гаража…

Гретхен Флеминг, старшая сестра Дороти Энн Лемке, опознаёт Гарри Пауэрса в коридоре окружной тюрьмы. Слева фотография из газеты, справа — снимок фотокорреспондента, присутствовавшего при опознании. Рядом с Пауэрсом стоит шериф Уилльям Гримм (высокий мужчина в светлой шляпе), а с другой стороны от подозреваемого — коронер Гофф (высокий седой мужчина с бабочкой). Полная женщина рядом с миссис Флеминг, сжимающая в руке чёрный ридикюль — Ева Нелсон, родная сестра Гретхен.

Во время двух допросов, проведённых в первых числах сентября, Пауэрс изложил собственную версию событий, которой придерживался в дальнейшем, лишь немного видоизменяя и дополняя однажды сказанное. По его словам, он не имел ни малейшего отношения к гибели семьи Эйчер и Мэри Энн Лемке, и их убийства явились для него таким же потрясением, как и для прочих людей. Он действительно уезжал с обеими женщинами, но после отъездов они его бросали, предпочитая общество его друзей. Да-да,