Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

солдаты могли стать для родных лишней обузой. И это при том, что война еще не кончилась. В некоторых промышленных городах дезертиры претендовали на свои прежние рабочие места, что усугубляло и без того серьезные трения на заводах и фабриках. Здесь, как и на селе, местные власти все еще могли арестовать дезертиров и отправить их назад на фронт — по крайней мере, в принципе. В реальности же многие дезертиры возвращались домой в составе мародерствующих банд. Они терроризировали пассажиров поездов и обучали мародерству местных красногвардейцев и бойцов заводской и деревенской милиции. Дезертиры привозили домой с фронта оружие, а вместе с ним и душевные травмы, полученные в боях: сильную раздражительность, агрессивное и безрассудное поведение, чрезмерную реакцию на стрессы повседневной жизни, ночные кошмары, отчужденность от жен и родственников, неприязнь к социальным контактам, а также, в конце концов, склонность к насилию. Иными словами, пока в середине июля 1917 года в столице формировалась новая коалиция, занятая разработкой реалистичного плана по спасению революции, поток дезертиров, вооруженных и воинственно настроенных людей, возвращавшихся в родные места после провалившегося наступления, сильно будоражил российские промышленные центры, города и села. Этот поток готовил почву для новых жестоких эксцессов[1049].

Война травмировала не только солдат, выполнявших приказы Керенского и Брусилова. Хаотическое отступление в начале июля обернулось для оставшихся жителей Тарнополя страшным насилием со стороны 8-й армии Корнилова. Но это был лишь один эпизод из длинной череды невыразимых жестокостей, которым подвергались местные жители в этих краях с 1914 года. Евреи повсюду становились легкой мишенью для нападения. Солдаты видели в них «врага», который подлежал уничтожению. Даже самые маленькие лавки с товарами было непросто скрыть от вооруженных солдат. Вслед за отступающей армией вглубь страны уходило и гражданское население. Количество беженцев из зоны военных действий превышало три миллиона человек. Их жизненный опыт был не менее травматичным, чем тот опыт, который довелось испытать солдатам, дезертирам и мародерам. Этот травматичный жизненный опыт оставил глубокий след в личном и коллективном сознании людей. Он стал неотъемлемой частью их биографий. Многие из новых беженцев попадали в губернские центры и небольшие города. Там они вынуждены были соприкасаться с враждебно настроенными местными жителями, которые и сами были травмированы войной.

Сельский суверенитет

Трудно сказать, в какой мере распад армии, массовое дезертирство и поток беженцев, хлынувший с Запада на Восток, в июле и августе 1917 года повлияли на радикализацию русской деревни. Российский историк О. С. Поршнева, пытаясь описать менталитет рабочих, солдат и крестьян в годы Первой мировой войны, выявила как «традиционное», так и «радикальное» мировоззрение. Она показала, что «радикальное» мировоззрение преобладало в деревне в 1917 году. «Радикальное» мышление было особенно сильным у крестьян, когда речь заходила о земельном вопросе и о войне. Американский историк Аарон Ретиш, описывая «разломы», прошедшие по селам Вятской губернии после февральских событий, полагает, что влияние солдат на крестьян не следует преувеличивать. В деревне многое по-прежнему зависело от старейшин. Если верить летним донесениям, влияние старост на жизнь простых крестьян было заметно, когда речь шла о частом применении силы для «решения» деревенских, а также внутрисемейных проблем. Стоит при этом отметить, что мы можем выявить только природу и цели такого насилия, но не его причины[1050]. Несомненно, солдаты, возвращавшиеся домой, едва ли стеснялись вымещать свое раздражение и свои негативные чувства на местных помещиках и дворянах. В их глазах помещики и дворяне мало чем отличались от офицеров. Солдаты присваивали себе чужой скот и зерно. Можно предположить, что их неприязнь к евреям и коррупции влияла и на их отношение к торговцам, усиливала сопротивление их общин принудительной хлебной разверстке. Рассуждая о насилии в деревне и о его природе, мы должны быть осторожны. Необходимо проводить различие между теми регионами, которые ввозили продовольствие, и теми, которые его производили. Стоит отличать деревни, находившиеся вблизи городов и железных дорог, где были более развиты коммерческие отношения, от деревень в глубинке, где сохранялось натуральное хозяйство и нормой все еще оставались докоммерческие отношения. Кроме того, сельская жизнь в некоторых частях Сибири существенно отличалась от сельской жизни во многих регионах европейской России. Разнообразна была и деревенская жизнь в европейской части страны.

Наиболее удачный способ обобщить то, что происходило в деревне, — описать, как села замыкались в себе, защищая собственные потребности. Сопротивление крестьян хлебной разверстке усиливалось во многих местах, лишь только в деревне возникало предчувствие плохого урожая. Например, «Саратовский листок» сообщал, что положение с хлебом по всей губернии «почти безнадежно». «В связи с неурожаем, — отмечало издание, — из уездов в Саратов гонят много скота на убой. Опасения, что не хватит кормов, заставляют крестьян распродавать скот за бесценок». Столичное издание «Новое время» в заметке «Неурожай» обращало внимание читателей на то, что «каждое село считает себя независимым государством и диктует собственные законы». Указы центра все чаще игнорировались[1051]. В районах, между теми регионами, которые ввозили продовольствие, и теми, которые его производили, это выливалось в отказ от обязательных поставок хлеба государству. Крестьяне, создавая запасы, отказывались продавать хлеб государству по низким ценам или продавали его частным торговцам по более высоким ценам. Выпуск товаров, которые могли бы ускорить сельскохозяйственное производство, по-прежнему был недостаточным из-за того, что силы промышленности были брошены на удовлетворение колоссальных потребностей армии. Поэтому там, где существовал дефицит продовольствия, крестьяне всеми возможными способами запасались не только продуктами питания, но и промышленными товарами, необходимыми в хозяйстве, и принимали меры к тому, чтобы у них ничего не забирали. К примеру, 16 июля 1917 года меньшевик, возглавлявший региональный потребительский кооператив, телеграфировал из далекого Новониколаевска (ныне Новосибирск) в Министерство торговли и промышленности. Он сообщил, что в регионе «нет абсолютно никакой возможности» удовлетворить потребность в чае, спичках, бумаге, рыбных продуктах, коже, обуви, одежде и прочих товарах. Дефицит, наблюдавшийся там и в других местах, вынуждал крестьян отказаться от торговли своей продукцией на рынках, игнорировать обязательные поставки и скрывать товары от реквизиций. В таких регионах с нехваткой продовольствия, как Вятская губерния, происходили столкновения между крестьянами и солдатами, отправленными на принудительные заготовки[1052].

Там же, где продовольствия было в избытке, крестьяне все равно придерживали хлеб и другие товары первой необходимости несмотря на явную потребность в них даже в соседних волостях. По-прежнему процветал черный рынок. Новые цены, пересмотренные после февраля, и зафиксированные в рамках хлебной монополии по настоянию Шингарева, Струве, Громана и других политиков и экономистов, не помогли ни улучшить снабжение хлебом, ни снизить масштабы спекуляции, так как инфляция, по выражению российского историка А. Ю. Давыдова, приобретала «апокалиптический» размах[1053].