Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

Нет, ныне не принято молиться о снисхождении, и никто не пронесёт мимо меня эту чашу. Я вдруг почувствовал, что устал, износился до отказа.

В уборной артистов было весело и уютно. Лапоть в царской одежде, в короне набекрень сидел в широком кресле Екатерины Григорьевны и убеждал Галатенко, что роль коня тот выполнил гениально:

– Я такого коня в жизни не видел, а не то что в театре.

Оля Воронова сказала Лаптю:

– Встань, Ванька, пускай Антон Семёнович отдохнёт.

В этом замечательном кресле я и заснул, не ожидая конца спектакля. Сквозь сон слышал, как пацаны одиннадцатого отряда спорили оглушительными дискантами:

– Перенесём! Перенесём! Давайте перенесём!

Силантий, наоборот, шептал, уговаривая пацанов:

– Ты здесь это, не кричи, как говорится. Заснул человек, не мешай, и больше никаких данных… Видишь, какая история.

6. Пять дней

На другой день, расцеловавшись с Калиной Ивановичем, с Олей, с Нестеренко, я уехал. Коваль получил распоряжение точно выполнить план погрузки и через пять дней выехать с колонией в Харьков.

Мне было не по себе. В моей душе были нарушены какие-то естественные балансы, и я чувствовал себя неуютно. В Куряжский монастырь я пришёл с Рыжовской станции около часу дня, и, как только вошёл в ворота, на меня сразу навалились так называемые неприятности.

В Куряже сидела целая следственная организация: Брегель, Клямер, Юрьев, прокурор, и между ними почему-то вертелся бывший куряжский заведующий. Брегель сказала мне сурово:

– Здесь начались уже избиения.

– Кто кого избивает?

– К сожалению, неизвестно кто… и по чьему наущению…

Прокурор, толстый человек в очках, виновато глянул на Брегель и сказал тихо:

– Я думаю, случай… ясный… Наущения могло и не быть. Какие-то, знаете, счёты… Собственно говоря, побои лёгкого типа. Но всё-таки интересно было бы посмотреть, кто это сделал. Вот теперь приехал заведующий… Вы здесь, может быть, что-нибудь узнаете подробнее и нам сообщите.

Брегель была явно недовольна поведением прокурора. Не сказав мне больше ни слова, она уселась в машину. Юрьев стыдливо мне улыбнулся. Комиссия уехала.

Воспитанника Дорошко избили ночью во дворе в тот момент, когда он, насобирав по спальням с полдюжины пар сравнительно новых ботинок, пробирался с ними к воротам. Все обстоятельства ночного происшествия доказывали, что избиение было хорошо организовано, что за Дорошко следили во время самой кражи. Когда он подходил уже к колокольне, из-за кустов акации, у соседнего флигеля, на него набросили одеяло, повалили на землю и избили. Горьковский, проходя из конюшни, видел в темноте, как несколько мелких фигур разбежались во все стороны, бросив Дорошко, но захватив с собой одеяло. Немедленные поиски виновников по спальням не открыли ничего: все спали. Дорошко был покрыт синяками, его пришлось уложить в колонийской больничке, вызвать врача, но особенно тяжёлых нарушений в его организме врач не нашёл. Горович всё же немедленно сообщил о происшествии Юрьеву.

Приехавшая следственная комиссия во главе с Брегель повела дело энергично. Наш передовой сводный был возвращён с поля и подвергнут допросу поодиночке. Клямер в особенности искал доказательств, что избивали горьковцы. Ни один из воспитателей не был допрошен, с ними вообще избегали разговаривать и ограничились только распоряжением вызвать того или другого. Из куряжан вызвали к допросу в отдельную комнату только Ховраха и Переца, и то, вероятно, потому, что они кричали под окнами:

– Вы нас спросите! Что вы их спрашиваете? Они убивать нас будут, а пожаловаться некому.

В больничке лежал корявый мальчик лет шестнадцати, Дорошко, смотрел на меня внимательным сухим взглядом и шептал:

– Я давно хотел вам сказать…

– Кто тебя побил?

– А что приезжали?.. А кто меня бил, кому какое дело! А я говорю, не ваши побили, а они хотят – ваши. А если бы не ваши, меня убили бы. Тот… такой командир, он проходил, а те разбежались, пацаны…

– Это кто же?

– Я не скажу… Я не для себя крал. Мне ещё утром сказал… тот…

– Ховрах?

Молчание.

– Ховрах?

Дорошко уткнулся лицом в подушку и заплакал. Сквозь рыдания я еле разбирал его слова:

– Он… узнает… Я думал… последний раз… я думал…

Я подождал, пока он успокоится, и ещё раз спросил:

– Значит, ты не знаешь, кто тебя бил?

Он вдруг сел на постель, взялся за голову и закачался слева направо в глубоком горе. Потом, не отрывая рук от головы, с полными ещё слёз глазами улыбнулся:

– Нет, как же можно? Это не горьковцы. Они не так били бы…

– А как?

– Я не знаю как, а только они без одеяла… Они не могут с одеялом…

– Почему ты плачешь? Тебе больно?

– Нет, мне не больно, а только… я думал, последний раз… И вы не узнаете…

– Это ничего, – сказал я. – Поправляйся, всё забудем…

– Угу… Пожалуйста, Антон Семёнович, вы забудьте…

Он наконец успокоился.

Я начал собственное следствие. Горович и Киргизов разводили руками и начинали сердиться. Иван Денисович пытался даже сделать надутое лицо и ёжил брови, но на его физиономии давно уложены такие мощные пласты добродушия, что эти гримасы только рассмешили меня:

– Чего вы, Иван Денисович, надуваетесь?

– Как – чего надуваюсь? Они тут друг друга порежут, а я должен знать! Побили этого Дорошенко, ну и что же, какие-то старые счёты…

– Я сомневаюсь, старые ли?

– Ну, а как же?

– Счёты здесь, вероятно, всё же новые. А вот – уверены ли вы, что это не горьковцы?

– Та что вы, бог с вами! – изумился Иван Денисович. – На чертей это нашим нужно?

Волохов смотрел на меня зверски:

– Кто? Наши? Такую козявку? Бить? Да кто же из наших такое сделает? Если, скажем, Ховраха, или Чурила, или Короткова, – ого, я хоть сейчас, только разрешите! А что он ботинки спёр? Так они каждую ночь крадут. Да и сколько тех ботинок осталось? Всё равно, пока колония приедет, тут ничего не останется. Чёрт с ними, пускай крадут. Мы на это и внимания не обращаем. Работать не хотят – это другое дело…

Екатерину Григорьевну и Лидочку я нашёл в их пустой комнате в состоянии полной растерянности. Их особенно напугал приезд следственной комиссии. Лидочка сидела у окна и неотступно смотрела на засорённый двор. Екатерина Григорьевна тяжело всматривалась в моё лицо.

– Вы довольны? – спросила она.

– Чем?

– Всем: обителью, мальчиками, начальством?

Я на минутку задумался: доволен ли я? А пожалуй, что же, какие у меня особенные основания быть недовольным? Приблизительно это всё соответствовало моим ожиданиям.

– Да, – сказал я, – и вообще, я не склонен пищать.

– А я пищу, – сказала без улыбки