Воспоминания. Правнук двух декабристов о жизни в России времен Александра III, Николая II и революции - Александр Васильевич Давыдов

нас, мальчиков, ехать в санках на резвом рысаке, по хорошо укатанному санному пути. Казалось, что летишь по воздуху, и какая гордость охватывала нас, когда мы обгоняли другую «одиночку» с сидевшим в ней толстым купцом. А когда во время прогулки мы шли по Немецкой улице, где были магазины и лавки, как вкусно пахло в теплые дни от бакалейных торговль, когда их двери на скрипучих веревочных блоках открывались, чтоб пропустить покупателя. Особенно красочны были трактиры, помещавшиеся преимущественно в небольших отдельных деревянных домиках с зелеными вывесками, на которых золотыми буквами были написаны такие забавные названия, как «Не унывай», «На Перепутье» и т. п. Через их замерзшие окна можно было видеть сидевших за столами лавочников, распивающих «в прикуску» нескончаемые «пары чаю», или легковых и ломовых извозчиков, запивающих «мерзавчиком» яичницу с колбасой. Иногда дверь с шумом открывалась, и из нее, одетые в белое и опоясанные малиновым пояском, с заткнутой за ним записной книжкой в клеенчатом переплете, «половые» выбрасывали подвыпившего фабричного или мастерового. Часто из трактира доносились раскаты драки и слышалась отвратительная брань; появлялся городовой, а иногда и околоточный, и целая компания пьяных «гостей» отправлялась под эскортом полиции в ближайший участок, где ее держали до вытрезвления, а затем отпускали с миром, не подвергая никакому наказанию. Лишь в случаях, когда особенно буйный пьяница не подчинялся представителю власти и оказывал сопротивление, городовые применяли к нему «отеческое внушение», но этим дело и ограничивалось.

Гороховое поле было, главным образом, населено мещанами, рабочими, мастеровыми, мелкими чиновниками, лавочниками, лабазниками и учителями, преподававшими в учебных заведениях, о которых я упомянул выше. Много было и духовенства, т. к., как известно, Москва в то время изобиловала церквами, которых было в ней «сорок сороков». Все эти люди жили своими мелкими интересами, редко бывая, как говорили тогда, в городе, и «гром витиев» и «шум словесной войны» почти не доходил до них. Жизнь текла мирно и спокойно, и событиями в ней были лишь свадьбы и похороны, поглазеть на которые сбегались толпой соседи. Особенно привлекательны были военные похороны, на которые наряжались войсковые части с оркестром музыки. Из этих похорон самыми интересными были генеральские, т. к. на них наряд войск был от трех родов оружия: пехоты, кавалерии и артиллерии. На свадьбах в толпе говорилось не столько о красоте невесты, сколько о размере ее приданого и в чем оно состояло. О женихе же говорили, хваля его, что он трезвый человек и, наверное, бить жену не будет.

Хороша была московская зима, но московская весна не уступала ей в прелести. Правда, она часто приходила поздно и заставляла себя долго ждать, – правда и то, что борьба ее с зимой была нелегкая, и часто дело не обходилось без того, что зиме удавалось приостановить на короткое время ее торжественное шествие. Зато когда победа была за ней обеспечена, в какой красе и силе она устанавливалась. Для нас, мальчиков, весна обладала особой прелестью: ее приход значил близость окончания учебного года и наступления вакаций, а с ними и переезда в деревню. Уже с 9 марта (ст. ст.), когда в булочных начинали продавать особые витые хлебцы с птичьими головками, называемые «жаворонками», мы с нетерпением начинали ждать весны. Ее приход был сначала медленный. На улицах еще стоял санный путь, портящийся с каждым днем. По ночам еще морозило, но днем воздух был уже мягким. Так хотелось поскорее скинуть тяжелое зимнее платье и обновить легкое, весеннее. И вот, наконец, на улицы выходили полчища дворников, вооруженные кирками и лопатами, выезжали одноконные розвальни и закипала работа по уборке снега. В три дня должна была быть сделана, так называемая тогда, «весна Власовского», известного московского полицмейстера. Булыжная мостовая освобождалась от зимнего покрова, и, о радость, по улице с шумом проезжала первая извозчичья пролетка. Сколько было наблюдений через все еще двойные рамы, сколько разговоров о том, закладывать ли сани или коляску.

Разумовский и семья Ливен…

В конце Гороховой улицы, вблизи небольшой площади, пред церковью Вознесения, стоял в описываемое мною время, утопая в окружающих его садах, бывший дворец елизаветинского вельможи графа Разумовского. Мне пришлось прожить в этом дворце только короткое время, и я запомнил лишь его внешний вид. Помню большое кирпичное красное здание, с широким двором на улицу, в глубине которого был парадный подъезд. Помню террасу, выходящую в парк, покрытую цветами, помню большой парк, доходящий до Яузы, с большими котлованами, в которых раньше были пруды. Во внутренней части дворца я помню лишь залу в нашей квартире и церковь – ту самую, в которой Наташа Ростова коленопреклоненно слушала молитву о даровании победы русской армии и переживала впервые патриотические чувства.

В этот дворец меня и моих братьев привезла в 1884 году из Тамбова мать. В то время в нем помещалось Малолетнее отделение Московского Николаевского сиротского института, начальницей которого была моя тетка, незамужняя, старшая сестра моей матери, светлейшая княжна Елена Александровна Ливен. С момента переезда нашего в Москву начался первый период моей жизни, прошедшей всецело в атмосфере семьи Ливен, а потому я должен в моем рассказе сначала остановиться на этой семье.

Род Ливен ведет свое начало от старшины племени ливов Каупо, принявшего христианство в 1186 году. В дворянском достоинстве он был утвержден папой Целестином Третьим в Авиньоне в 1202 году. Первым стал носить фамилию Ливен его внук Николай Рейнгольд Ливен, бывший в 1653 году эзельским губернатором, – был возведен вместе с братом Берендсом-Оттоном в баронское достоинство. Сын этого последнего был другом шведского короля Карла XII и сопутствовал ему в походах. Потомок Рейн-гольда Ливена, Иоган-Христофор, именовавшийся по-русски Иваном Романовичем, был при Екатерине II губернатором в Архангельске. При этой императрице начинается близость семьи Ливен к дому Романовых, которая продолжалась до конца его царствования.

В 1783 году императрица Екатерина II искала воспитательницу для своих внучек – дочерей великого князя Павла Петровича и его двух младших сыновей – Константина и родившегося позже Николая. По рекомендации рижского генерал-губернатора Брауна она предложила это место баронессе Шарлотте Карловне Ливен, урожденной фон Гаугребен, потерявшей мужа, генерал-майора Отто-Гейнриха Ливена, в 1781 году. Баронесса Ш. К. Ливен обладала скудными средствами и жила в Митаве, воспитывая сыновей. Эрнест Додэ в своей книге о княгине Дарье Христофоровне Ливен (La vie d’une Ambassadrice) говорит, что, когда Браун посетил баронессу Ш. К. Ливен, чтобы передать ей приглашение императрицы, он нашел ее в бедной обстановке, а детей ее – бегающих босиком.

Баронесса Шарлотта Карловна Ливен была умной и энергичной женщиной. Ее моральные качества и