Женская лирика - Елена Генриховна Гуро

class="p">Моему брату

Помолись за меня – ты.

Тебе открыто небо.

Ты любил маленьких птичек

И умер, замученный людьми.

Помолись обо мне, тебе позволено,

чтоб меня простили.

Ты в своей жизни не виновен в том —

в чём виновна я.

Ты можешь спасти меня.

помолись обо мне

. . . . .

Как рано мне приходится не спать,

оттого, что я печалюсь.

Также я думаю о тех,

кто на свете в чудаках,

кто за это в обиде у людей,

позасунуты в уголках – озябшие без ласки,

плетут неумелую жизнь, будто бредут

длинной дорогой без тепла.

Загляделись в чужие цветники,

где насажены

розовенькие и лиловенькие цветы

для своих, для домашних.

А всё же их хоть дорога ведёт —

идут, куда глаза глядят,

я же и этого не смогла.

Я смертной чертой окружена.

И не знаю, кто меня обвёл.

Я только слабею и зябну здесь.

Как рано мне приходится не спать,

оттого, что я печалюсь.

Выздоровление

Аппетит выздоровлянский,

Сон, – колодцев бездонных ряд,

и осязать молчание буфета и печки час за часом.

Знаю, отозвали от распада те, кто любят…

Вялые ноги, размягчённые локти,

Сумерки длинные, как томление.

Тяжело лежит и плоско тело,

и желание слышать вслух две-три

лишних строчки, – чтоб фантазию зажгли

таким безумным, звучным светом…

Тело вялое в постели непослушно,

Жизни блеск полупонятен мозгу.

И бессменный и зловещий в том же месте

опять стал отблеск фонаря…

. . . . . . .

Опять в путанице бесконечных сумерек…

Бредовые сумерки,

я боюсь вас.

«Возлюбив боль поругания…»

Возлюбив боль поругания,

Встань к позорному столбу.

Пусть не сорвутся рыдания! —

Ты подлежишь суду!

Ты не сумел принять мир без содрогания

В свои беспомощные глаза,

Ты не понял, что достоин изгнания,

Ты не сумел ненавидеть палача!

. . . . . . .

Но чрез ночь приди в запутанных улицах

Со звездой горящей в груди…

Ты забудь постыдные муки!

Мы все тебя ждём в ночи!

Мы все тебя ждём во тьме томительной,

Ждём тепла твоей любви…

Когда смолкнет день, нам бойцов не надо, —

Нам нужен костёр в ночи!

А на утро растопчем угли

Догоревшей твоей любви

И тебе с озлобленьем свяжем руки…

. . . . . . . .

Но жди вечерней зари!

Готическая миниатюра

В пирном сводчатом зале,

в креслах резьбы искусной

сидит фон Фогельвейде:

певец, поистине избранный.

В руках золотая арфа,

на ней зелёные птички,

на платье его тёмно-синем

золочёные пчелки.

И, цвет христианских держав,

кругом благородные рыцари,

и подобно весенне-белым

цветам красоты нежнейшей,

замирая, внимают дамы,

сжав лилейно-тонкие руки.

Он проводит по чутким струнам:

понеслись белые кони.

Он проводит по светлым струнам:

расцвели красные розы.

Он проводит по робким струнам:

улыбнулись южные жёны.

Ручейки в горах зажурчали,

рога в лесах затрубили,

на яблоне разветвлённой

качаются птички.

Он запел, – и средь ночи синей

родилось весеннее утро.

И в ключе, в замковом колодце,

воды струя замолчала;

и в волненьи черезвычайном

побледнели, как месяц, дамы,

на мечи склонились бароны…

И в высокие окна смотрят,

лучами тонкими, звёзды.

. . . . . .

Так, в прославленном городе Вартбурге,

славнейший певец Саксонии —

поёт, радость дам и рыцарей,

Вальтер фон Фогельвейде.

Днём

Прядки на берёзе разовьются, вьются,

сочной свежестью смеются.

Прядки, освещенные монетками, трепещут;

а в тени шевелятся тёмные созданья:

это тени чертят на листве узоры.

Притаятся, выглянут лица их,

спрячутся, как в норы.

Размахнулся нос у важной дамы;

превратилась в лошадь боевую,

тёмногриво-зелёную…

И сейчас же стала пьяной харей.

Расширялась, расширялась,

и венком образовалась;

и в листочки потекли

неба светлые озёра,

неба светлые кружки:

озеро в венке качается…

Эта скука никогда,

как и ветер, не кончается.

Вьются, льются,

льются, нагибаются,

разовьются, небом наливаются.

В летней тающей тени

я слежу виденья,

их зелёные кивки,

маски и движенья,

лёжа в счастьи солнечной поры.

Старый романс

Подана осторожно карета,

простучит под окном, по камням.

Выйдет сумрачно – пышно одета,

только шлейфом скользнёт по коврам.

И останутся серые свечи,

перед зеркалом ёжить лучи.

Будет всё, как для праздничной встречи,

не похоже на прежние дни.

Будут в зеркале двери и двери

отражать пустых комнат черёд.

Подойдёт кто-то белый, белый,

в отраженья свечой взойдёт.

Кто-то там до зари окроплённой

будет в тёмном углу поджидать,

и с улыбкой бледно-принуждённой

в полусумраке утра встречать.

И весь день не взлетит занавеска

меж колоннами, в крайнем окне;

только вечером пасмурным блеском

загорится свеча в глубине.

Шалопай

Финские мелодии

Ах, деньки деньки маются!

Кто их по ветру раскидал?

– Полоумный!

Да никто, никто умный

мои денёчки не подобрал.

И не подберёт,

и не принесёт

к моей маме.

Мама, мама, мамочка – Не сердись —

я на днях денёчки-то подберу,

я на море светлое