Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

эльзасца Регинона Прюмского в рассказе о вытеснении венгров печенегами из причерноморских степей (Regin., а. 889, р. 132; Назаренко, 1993б, с. 105, 107: Pecinaci): сам же Бруно в послании к королю Генриху II употребляет приближенную к древнерусской форму Pezenegi, равно как и писавший десятью годами позже Титмар Мерзебургский (Pezineigi, Pedenei, Petinei, Pecinegi) (Thietm. VI, 91; VIII, 32, p. 382, 530; Назаренко, 1993б, c. 135, 137). Имя пруссов становится известным в Европе именно в связи с прославлением Адальберта и Бруно-Бонифация как святых мучеников (из более ранних памятников оно в форме Bruzi встречается только в краткой этнографической записке второй половины IX в., так называемом «Баварском географе», не оказавшем никакого воздействия на последующую историографию: Назаренко, 1993б, с. 14-15, 36-37; см. также издание этого памятника в главе II), и потому было бы неудивительно, если бы хронист перепутал два в равной мере ничего не говоривших ему этнонима.

Далее, Адемар ошибается также, титулуя Адальберта архиепископом, а Бруно — епископом, но и здесь недоразумение объяснимо, так как в действительности дело обстояло наоборот: Адальберт до конца дней формально оставался епископом пражским, а Бруно в 1004 г. был рукоположен в миссийного архиепископа. В самом деле, в современных источниках Бруно Кверфуртский иногда прямо именуется архиепископом — например, в «Кведлинбургских анналах»: «Святой Бруно, другим именем — Бонифаций, архиепископ и монах ... обезглавлен язычниками с 18 своими [спутниками] в VII-е иды марта (9 марта. — А. Н.) на пограничье Руси и Литвы» (Ann. Quedl., а. 1009, р. 80: «Sanctus Bruno, qui cognominatur Bonifacius, archiepiscopus et monachus ... in confinio Rusciae et Lituae a paganis capite plexus, cum suis 18, 7. Id. Martii petiit coelos»); Титмар Мерзебургский сообщает, что для рукоположения в Магдебурге Бруно привез из Рима от папы Сильвестра II (999—1003) паллий (Thietm. VI, 94, р. 386), который был принадлежностью именно архиепископского звания. Поскольку на миссионерском поприще Бруно выступал как преемник и последователь Адальберта, то есть известная логика в том, что Адемар присвоил именно первому из них титул архиепископа.

И в целом у Адемара, как и в других уже достаточно ранних источниках об Адальберте и Бруно (например, в так называемом «Мученичестве св. Адальберта»: Pass. Adalb., р. 33; BHL, 1, №40; Wenskus, 1956, s. 234; Wattenbach — Holtzmann, 1, s. 51), мы сталкиваемся с элементами контаминации образов двух знаменитых проповедников. У Адемара она проявилась, вероятно, еще и в том, что Бруно Кверфуртскому хронист приписал крещение венгерского короля Иштвана I, которое, по традиции, отразившейся в «Житии св. Стефана» (1083 г.), связывалось с именем Адальберта Пражского (Vita Steph., р. 380). Поводом для ошибки здесь снова могли послужить сведения о реальной деятельности Бруно: он и в самом деле дважды бывал с миссионерскими целями в Венгрии (очевидно, в 1004—1005 и 1007 гг.), хотя и без особого успеха (Meysztowicz, 1958, s. 469-477, 486-487). Кстати говоря, «венгерский пассаж» из экскурса Адемара дает повод еще раз убедиться в осведомленности его источника: Адемар — единственный из западных авторов, помимо самого Бруно, кто знает о существовании «белых» и «черных» венгров, упоминаемых, между прочим, в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 11-12; 2, стб. 9) («ученое» сравнение черных венгров со «смуглыми эфиопами» принадлежит, возможно, самому Адемару). Правда, дело опять не обошлось без недоразумения: связав проповедь Бруно с крещением короля Иштвана, хронист, естественно, вынужден был представить Бруно миссионером белых венгров, тогда как фактически его деятельность развернулась как раз среди венгров черных (Vita V fr., cap. 10, p. 52: из Регенсбурга Бруно на корабле по Дунаю отправляется к «черным венграм» [«Nigri Ungri»]; Epist. Brun., p. 100; о проблеме идентификации черных венгров см.: Шушарин, 1997, с. 172-173).

Итак, ошибочная информация у Адемара не носит характера намеренного вымысла для вящего прославления святого или с какой-либо иной целью, а чаще всего объясняется неверным истолкованием вполне доброкачественных сведений — под пером ли самого хрониста или на каком-то более раннем этапе бытования этих сведений, для нас сейчас неважно. В таком случае не следует ли и сообщение о крещении Руси Бруно Кверфуртским отнести к подобного рода ложным интерпретациям? Не станем совершенно отрицать такой возможности, но более вероятной нам кажется все-таки другая, и причины тому следующие.

Во-первых, считая известие о крещение Руси у Адемара только плодом недоразумения, придется допустить, что аналогичное недоразумение, но по какой-то своей причине, произошло и в другом источнике — «Житии блаж. Ромуальда» у Петра Дамиани. Еще раз подчеркнем, что речь идет о никак не связанных друг с другом текстах, отражающих, условно говоря, «немецкую» (Адемар) и «итальянскую» (Петр Дамиани) традиции о Бруно-Бонифации, которые практически не пересекались. В первой наперсник Оттона III и ученик пустынника Ромуальда был известен под именем Бруно, в другой — под именем Бонифация, которое Бруно принял уже в Италии при пострижении в монастыре свв. Бонифация и Алексия в Риме. Тождественность обоих святых была установлена только наукой нового времени (Janning, 1715, р. 217-223; локальная восточносаксонская традиция сохраняла память о двуименности Бруно-Бонифация на протяжении всего средневековья: Ann. QuedL, а. 1009, р. 80; Ann. Magdeb., p. 164; Vita Brun., p. 1350-1365 [XV в.]; Brev. Halberst., p. 106-108 [начало XVI в.]). Так как возникновение сходных ложных сведений независимо друг от друга крайне маловероятно, то значительно правдоподобнее выглядит предположение, что за тем и другим стоит какой-то реальный факт, пусть и неверно перетолкованный. Если так, то надо постараться определить, что это был за факт.

Во-вторых, рассмотрение довольно пространного «венгерского пассажа» Адемара сразу же обнаруживает в нем два хронологических слоя.

Один из них образуют события рубежа X–XI вв.: брак венгерского короля Иштвана I с Гизелой, сестрой баварского герцога Генриха (впоследствии — короля Генриха II) ок. 996/7 г. (Herim. Aug., а. 995, р. 117; здесь брак непосредственно увязан с крещением Иштвана) и королевская коронация Иштвана в 1001 г. Что последняя сопровождалась вручением ему со стороны германского императора особых инсигний — например, каких-то фрагментов копья св. Маврикия, палладиума империи, включавшего, по преданию, частицы гвоздей от Честного креста Господня, вполне вероятно (Brackmann, 1941b, s. 255-256; Uhlirz Μ., 1954, s. 503-510; Schramm Ρ. E., 1955, s. 503-504), хотя и недоказуемо, поскольку об этом сообщает только Адемар, а само венгерское копье, в отличие от аналогичной польской инсигнии, не сохранилось. Второй слой информации представлен крещением венгерского князя Гезы (ок. 970—997), отца Иштвана I, точная дата которого неизвестна, но