Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

вече (ПСРЛ. Т. 1. Л. 57 об.). К ранним вариантам содержания части дружины за счет личных княжеских доходов можно отнести ее размещение в принадлежащих князю на основе частного права «градах». Так, для убийства Бориса Святополк использовал «Вышегородских болярцев» в количестве четырех человек, один из которых, судя по имени-прозвищу (Ляшко), имел польское происхождение[229], то есть к местной аристократии не относился (Там же. Л. 45 об. — 46).

Наиболее информативным как по вопросу источников содержания «столичной» части дружины, так и ее составу в целом остается сообщение ПВЛ о «пирах» «на дворе в гриднице». В первом аспекте — это вариант натурального, «безденежного» ее обеспечения, как и личной дружины конунгов (hirdmenn’oB) во время ежегодных объездов («поездок по пирам»). Отличие — в постоянном месте ее дислокации, что, вероятно, связано с фактической отменой «полюдья». Важно установить, кто же пользовался этой, несомненно, престижной, но и выгодной обеим сторонам привилегией. ПВЛ перечисляет следующие категории дружины: бояре, гриди, сотские, десятские, «нарочитые мужи» (Там же. Л. 43 об.). Не упоминаются «русины» (судя по Правде Ярослава, вполне реальная тогда категория) и «отроки». Вариантов объяснения два: локационный и социально-престижный, которые, впрочем, могут и переплетаться. С боярами вопрос ясен, важно лишь то, что они в одном контексте упоминаются отдельно от «нарочитых мужей», что исключает употребление разных (по происхождению и времени возникновения) терминов к одной категории населения[230]. Гриди, с учетом предшествующего анализа происхождения термина и понятия, — личная, постоянно находящаяся при князе дружина, но не «русины» (то есть не поднепровского происхождения). Не имея, в отличие от последних, постоянного хозяйства в Киеве, и в то же время будучи обязанными находиться «под рукой» у князя, они даже дали название постоянному месту своего расположения — «гридница» (что не исключает наличия у них, как ранее у некоторых «варягов», частных «дворов» в столице). В частности, к такому двору пришли в 983 г. подручные князя захватить варягов-христиан (Там же. Л. 26 об.).

Сотские и десятские явно не относятся к их числу, так как частное автоматически было бы поглощено целым. Для них возможен вариант принадлежности к «офицерскому» и «унтер-офицерскому» корпусу младшей дружины — «отроков». Это было эффективным средством контроля за последними, но в то же время повышало престиж их военачальников как в глазах подчиненных, так и в своих собственных, усиливая преданность князю. «Нарочитые мужи», судя по местному происхождению термина, наличию их в «племенных княжениях» и конфликту с дружиной Ярослава в 1015 г. (Там же. Л. 15 об., 38), — вероятно, и есть представители «туземной» военно-родовой аристократии на службе великому князю.

Территориальный вариант объяснения: гриди — «столичная» гвардия, остальные — те категории «провинциальных» дружинников, гарнизонов крепостей, которые, находясь в Киеве, имели право на стол в гриднице (что не исключает постоянного размещения части представителей этих категорий дружинников в Киеве). Место их базирования — «грады» на рубежах «Росии» («Русской земли») и общегосударственных границах («наруби мужей лучших… и от них засели грады»: Там же. Л. 42). Возможный факт чуть более раннего (в 80-х гг. X в.) участия гридей в «объединительных» войнах заставляет предполагать и их размещение в самостоятельных (или в комплексах «погостов») «дружинных лагерях». Бояре же, как военачальники, и «отроки», кормившиеся за счет части собранной ими дани и «полюдья»[231], размещались в опорных пунктах по всей территории государства.

Что касается функций «гражданского» управления, в том числе и законодательного уровня, то, судя по ранее приводившимся фактам, связанным с принятием христианства и вопросом отмены виры за разбой, они, скорее, принадлежали боярам (причем не обязательно дружинным) и «старцам градским» (ПСРЛ. Л. 36 об., 37 об., 43 об.).

Б) Элементы правовых механизмов в процессе стабилизации раннего государства

Переход права в руки государства обычно завершает процесс создания раннегосударственных структур и способствует их стабилизации, а затем и легитимации, наряду с принятием новой религии. На Руси он растянулся более чем на 100 лет, завершившись (и то не до конца) созданием «Устава Владимира Мономаха», подтвердившего право на вмешательство государства в отношения между подданными и на защиту им даже самых «малых» из них. Первым же зафиксированным летописью шагом в этом направлении стала «дискуссия» о смертной казни, произошедшая сразу же после завершения печенежских войн. Она стала завершающим штрихом в реформах Владимира и в этой связи может рассматриваться как часть государствогенеза, в отличие от правовых реформ Ярослава и его потомков, укреплявших власть и упорядочивавших социальную структуру государства, закреплявших их дальнейшую трансформацию.

Право смертной казни в отношении подданных является одним из самых существенных показателей степени развития власти государства над обществом. В славянских странах (например, Чехии) об этом свидетельствует «спровоцированный» Болеславом II Жестоким конфликт со старой патриархальной верхушкой общества (демонстративная казнь одного из ее представителей). До казни (точнее, убийства) их мнение было следующим: «Мы, которые являемся голосом народа и держим в своих руках знаки власти, мы не согласны с твоей прихотью, мы не умеем и не желаем сделать то, что ты повелеваешь. Да и отцы наши ничего подобного не делали» (Козьма Пражский, 1962. С. 61). После казни точка зрения правовых оппонентов князя кардинально изменилась: «Мы будем повиноваться всем твоим приказаниям, мы сделаем даже больше того, чем ты захочешь, не будь только с нами слишком жесток» (Там же. С. 62). Этот пример подчеркивает особую роль страха, то есть угрозы применения насилия со стороны нарождавшегося государства, в становлении ранней государственности.

Право государственного аппарата, правящего слоя, государя на применение крайней степени внутреннего насилия на фазе становления ранней государственности требовало санкции, обоснование которой в эпоху Средневековья могла дать только религия. Недаром и в Древнерусском государстве, и в отдельных княжествах «удельного периода», где действовали нормы Русской Правды, формальное право этой меры наказания не знало. Такая «незавершенность» одной из важнейших сфер действия функций государственного аппарата может быть вызвана стадией развития государственности — раннегосударственный этап (Шинаков, 2011).

В правовых традициях (так называемой «мононорматике») русов-язычников смертная казнь как право власти отсутствовала. Само наказание смертью было, но в форме кровной мести разных масштабов. Нормы «Закона Русского» отчасти (наряду с византийскими и «особыми») отражены в договорах Руси с греками X в. Подлинность самих этих документов, особенно договора 944 г., в последние годы не ставится под сомнение, однако, в свою очередь, подчеркивается синкретичность, «литературность», а иногда и несоответствие реальности отраженного в них права (Никольский, 2002).

Это отразилось, в частности, на «тройственной» интерпретации единственной статьи «договоров», косвенно указывающей на наличие смертной казни. Прямой ссылки ни на «Закон Русский», ни на византийское законодательство здесь нет. Поэтому данную статью можно трактовать и