Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

об этом событии содержится изложение причин и характера первого, по сути, государственного мероприятия по перемещению части населения, приведем его полностью. «По сем (после победы над Ярополком в Родне. — Е. Ш.) реша Варязи Володимиру: „Се град наш и мы прияхом и, да хоще имати на ни по гривне на человека“. И рече имъ Володимир: „Пожъдете даже вы куны сберуть за месяцъ“. И ждаша за месяцъ, и не даст имъ. И реша Варязи: „Съльстил еси нами, да покажи ны путь въ Греки“. Онъ же рек имъ: „Идите“. Изъбра от нихъ мужи добры и смыслены и храбры и раздал имъ грады. Прочий же идоша Царюграду в Греки. И посла пред ними слы, глаголя сице царю: „се идутъ к тебе Варязи, не мози их держати в граде, или то створять ти зло въ граде яко и здено расточи я разно, а семо не пущай ни единого“» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25). Из контекста летописного сообщения вытекает, что решение Владимира было продиктовано соображениями экономии средств на содержание наемников, безопасности (особенно это ощущается в рекомендациях императору по рассредоточению варягов) и практической целесообразности (часть варягов была все же оставлена на Руси). Причины последнего проясняются при описании последующих мероприятий Владимира в 981–984 гг. Это — война с Польшей за «Червенские грады» и особенно — объединительные войны с вятичами, ятвягами и радимичами. «Грады» могли располагаться (и это подтверждается археологическими данными) на стратегически важных направлениях на границах племенных объединений с целью последующего концентрического наступления на их территории[233]. Не ясно только из летописи, в чем состояла экономическая выгода в таком характере размещения и, вероятно, обеспечения ударной части войск.

Второй этап строительства «градов» наступает уже после завершения объединительных войн и даже после принятия христианства, в конце 80-х и начале 90-х гг. X в. Этот этап непосредственно предшествует массированному печенежскому натиску на вновь установленные русские границы, начавшемуся в 993 г., сразу после хорватской войны[234].

На данном этапе «грады» ставятся по периметру «Росии»[235] («около» Киева — Белгород, на реках Стугне, Трубеже, Остре, нижней Десне) и на вновь создаваемой степной границе на Левобережье. Создание сети «градов», напомним, является внешней аналогией, прежде всего, с подобными же явлениями, имевшими место при создании «классических» дружинных государств — Чехии, Польши и отчасти «дружинной» Венгрии с ее «кастелянской системой».

Сравнительно-исторический метод помогает уточнить функции «градов» и причины их целесообразности, а именно — размещение части дружины, ее «кормление», контроль и управление прикрепленными к «граду» землями, сбор с них налогов, а также, как мы уже говорили ранее, предоставление «убежища» верховному правителю во время его объездов страны и выполнения им в это время судебных обязанностей (Галл Аноним, 1996). Эти «грады», особенно «пограничные», являлись одновременно и «сторожевыми крепостями». В административно-фискальном смысле славянские «грады» сближаются с датскими «королевскими крепостями» во время их «вторичного использования» в конце X в. (Лебедев, 19856).

Однако последние в этой своей ипостаси имеют на Руси сходство не с крепостями («твердями») как таковыми, а другой аналог — «погосты», «станы» и отчасти предполагаемые «дружинные лагеря». Первоначальное же значение «града» — его принадлежность конкретному князю либо отождествление с центром властвования в целом, символом «волости» государства («всташа град на град»: НПЛ. Л. 29 об.): «И прия власть и раздал грады мужам своим… Рускыя грады… по тем бо городам седяху великие князья под Олгом суще… Вышгород град Вользин» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7, 15 об., 17). Имеют «грады» и местные княжения — «славинии»: в них сидят причастные к управлению «старейшины града» (Там же. Л. 16–17). Таким образом, «грады» для IX–X вв. — это прежде всего административные центры на «своей» территории, в отличие от «погостов» и «становищ», находившихся среди хотя и подчиненных, но особых, зачастую враждебных или только что покоренных потестарно-политических организмов. В последнем отношении «погосты», напомним, близки франкским опорным пунктам на завоеванных саксонских землях, существовавшим, как и «погосты» Руси, и «королевские крепости» Дании, лишь короткий период — утверждения государственных порядков (Mruzek, 1965. S. 9). С «погостами» их сближают и отделяют от «королевских крепостей» или «лагерей викингов» небольшие (0,5 га) размеры укрепленной части (Рыер, 1997. С. 225).

Владимиром «грады» создавались, прежде всего, на пограничье «своей» и «чужой» территории и уже в силу этого должны были иметь в том числе и военно-оборонительное значение. От более ранних «градов» они могли перенять, вероятно, свой юридический статус (принадлежность князю при наличии органов самоуправления), а также право на власть и часть дани с закрепленных за ними волостей. Явное преобладание военных функций у «градов», возникших в последние 20 лет X в., выразилось и в мощности укреплений (Белгород, Воинь, Витичев, Переяславль), и в единовременности и скорости их сооружения, что заставляет искать их аналоги (как и пограничных линий в целом) в государствах, постоянно или кратковременно, но интенсивно выполнявших функцию внешней обороны. В последних аспектах Русь могла использовать датский, но прежде всего — многовековой византийский опыт. Ситуация, вынудившая Владимира перейти к обороне своей державы, могла сложиться в середине 80-х гг. X в., после завершения в основном объединительных войн. С точки же зрения межплеменной интеграции и переселенческой политики, существенно не военно-оборонительное назначение «градов», а способ их «населения»: «поча нарубати мужи лучшие от Словен, и от Кривич, и от Чуди, и от Вятич и от сих насели грады» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42). По данным археологии, к этому списку однозначно следует добавить, по крайней мере, дреговичей, северян и радимичей (Шинаков, 19806. С. 125; 1982. С. 91–95; 1991а. С. 82–93; 1995а. С. 165–167, 173–174; Моця, 1987; 1993; Сухобоков, 1992). О степени влияния «северных» элементов на степном пограничье по материалам не только археологии, но и топонимики пишет С.П. Щавелев (Щавелев, 2002. С. 14–35; см. также: Моргунов, 1998. С. 38–42).

Важна категория переселяемого населения — военная или родовая аристократия «местного» происхождения. Причины этому могли быть разные: от простого наемничества утративших свои привилегии и привычные источники существования военных профессионалов или плена (как «ляхи» при Ярославе, поселенные на р. Рось) до выполнения общенародной функции — привлечения всех сил нового государства к обороне его в данный момент наиболее опасной границы. В промежутке находится точка зрения П.П. Толочко о попытке приобретения Владимиром таким путем на враждебном ему Юге «своих людей» с Севера (Толочко, 1987. С. 51).

Борясь с «политическим» сепаратизмом, Владимир фактически предпринял первый шаг к межплеменной интеграции в составе древнерусской народности, оформившейся к концу «раннего» Древнерусского государства, у истоков которого (и в конце генезиса тоже) стояли реформы этого князя. Обобщение многих этнографических материалов подводит к однозначному выводу,