Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

Еще одним важным аспектом, сближавшим в середине века Россию и США, было рабство и крепостное право. Несмотря на серьезные различия в происхождении и юридическом оформлении этих институтов, в обсуждении доминировала идея близости двух институтов принудительного труда и личной несвободы. Южане видели в Российской империи близкую им страну, тогда как северяне использовали ужасы крепостничества как дополнительный аргумент в критике Юга. Зеркальным образом для русских крепостников «американская модель» этого периода была моделью рабовладельческого общества, а противники крепостничества переводили «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу и читали лекции о рабстве негров, используя эзопов язык для критики порядков в своем отечестве.

Наличие рабства в США было важным аргументом для национальной гордости англичан, которых задевали быстрый рост и амбиции американцев. В год выхода книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» была издана и в Англии, где ее продали в количестве миллиона экземпляров, что намного превысило продажи в самих США. Причиной такой популярности была ревность англичан. Известный британский экономист Нассау Уильям Сениор в 1857 году так объяснял этот парадокс: «Мы уже давно страдаем от самомнения Америки — мы устали слушать, как она хвастается, что она самая свободная и самая просвещенная страна, которую когда-либо видел мир. Наше духовенство ненавидит ее отношение к религии как к добровольным ассоциациям, наши тори ненавидят ее демократов, наши виги ненавидят ее парвеню, наши радикалы ненавидят ее сутяжничество, ее наглость и ее амбиции. Все партии приветствовали миссис Стоу как бунтовщицу в стане врагов»[51].

Но в год окончания войны с Мексикой события в Европе вывели на первый план другой образ США: оказалось, что европейские революционеры видели в Америке модель, которую готовы были применить к собственным странам.

На протяжении нескольких десятилетий после Войны за независимость американцы не подозревали (или не задумывались), каково влияние их примера на европейские умы. Несмотря на то что в декабре 1825 года некоторые американские газеты написали о восстании в Санкт-Петербурге и даже сообщили, что декабристы составляли свои конституционные проекты по образцу американской конституции, эта новость прошла мимо внимания публики.

В 1832 году посланник в России и будущий президент США Джеймс Бьюкенен писал: «Наибольшего эффекта мы достигаем с помощью примера, и мы таким образом лучше способствуем делу свободы в мире, чем могли бы способствовать прямым и активным вмешательством в дела других наций»[52], — но вряд ли, поставив рядом «пример» и «вмешательство», он мог представить, насколько сокрушительным окажется эффект всего через шестнадцать лет. Европейские революции 1848–1849 годов, получившие название «Весны народов», перевернули представление о месте Соединенных Штатов в мировой политике.

В то самое время, когда американцы праздновали победу над Мексикой и приращение своих территорий, в Америку пришли известия о волне революций, захлестнувшей Старый Свет. Пресса сообщала, что во Франции, в Австрии, в итальянских и германских землях революционеры равнялись на Соединенные Штаты как на пример государственного устройства, которое они хотели бы видеть в своих странах. Уже 21 марта 1848 года одна из наиболее влиятельных газет США, New York Herald, радостно писала в редакционной статье, посвященной новостям из Франции: «Революционеры <…> копируют нашу конституцию, имитируют наши учреждения, следуют нашей политической моде и принимают наши принципы публичной политики»[53].

Влияние Америки неожиданно оказалось намного сильнее, чем представляли все современники, оценивавшие ситуацию внутри традиционной системы международных отношений и с помощью расчета численности армий. Понятие «мягкой силы» — способности государства добиваться целей на основе симпатии, привлекательности и добровольного участия, а не принуждения — будет предложено теоретиком международных отношений Джозефом Наем лишь через полтора столетия — но это была именно она.

Показательно, что наибольшее сочувствие в США вызвала борьба венгров против монархии Габсбургов: провозгласившие независимость мадьяры использовали те же слова и апеллировали к тем же ценностям, что и американцы конца XVIII века.

Так же как во время дебатов о помощи грекам в начале 1820-х годов, представление о своем примере как прежде всего примере завоевания суверенитета помещало национальные восстания в знакомые рамки. Достижение независимости воспринималось как прямое продолжение дела отцов-основателей, тогда как республиканские и демократические устремления других народов надо было еще рассмотреть и интерпретировать как результат американского влияния.

Именно поэтому Соединенные Штаты поторопились назначить посланника к восставшим венграм, который, правда, не успел добраться до Будапешта до подавления восстания австрийскими и российскими войсками. Русский революционер Александр Герцен в «Былом и думах» заметил, что американцы отправляют послов «не к царям, а к народам»[54], и хотя это было преувеличением, подобное представление о международных отношениях действительно сформировалось среди части американской элиты.

Особое отношение б борьбе народов за независимость вошло в ряд наиболее чтимых традиций американской внешней политики. Президент Вудро Вильсон включил самоопределение наций в свой план нового мирового порядка после Первой мировой войны. Представляя американскому конгрессу свои «Четырнадцать пунктов», он настаивал: «Необходимо уважать национальные устремления; отныне народы могут управляться только с их собственного согласия. Самоопределение — это не просто фраза. Это принцип действий, который государственные деятели впредь не могут игнорировать»[55].

Право народов на самоопределение было включено президентом Франклином Делано Рузвельтом в Атлантическую хартию 1941 года, а в послевоенные годы Соединенные Штаты приветствовали процесс деколонизации, доставивший серьезные проблемы европейским метрополиям колониальных империй. Наконец, во время конфликта в бывшей Югославии именно США поддержали провозглашение независимости автономного края Косово от Сербии (и признали ее в 2008 году), что вызывало противоречивую реакцию даже среди союзников Соединенных Штатов по НАТО (особенно такой страны, как Испания, испытывающей проблемы с внутренними сепаратистскими движениями за отделение Страны Басков и Каталонии).

Поход русской армии против мятежных венгров весной 1849 года спровоцировал всплеск антироссийских настроений в американском обществе. 8 июня 1849 года New York Herald опубликовала статью, в которой описывала события на Европейском континенте как борьбу либерализма и деспотизма: «Какую позицию занять либеральным и просвещенным правительствам Англии и Соединенных Штатов в этой могучей драме с Францией во главе либерального лагеря и Россией, возглавляющей деспотов?.. Та же [русская] конфедерация [монархов], которая покорит страны и народы Европы, немедленно повернется к Америке, чтобы наказать нас, подстрекателей, первыми показавших миру образец республиканизма»[56].

Осознание новой роли и новых возможностей своей страны подтолкнуло американских политиков к использованию национальной гордости в целях сохранения единства, главной угрозой которому стало усиление противостояния Севера и Юга. Защищая скрывающегося вождя восставших мадьяр Л. Кошута от требований российского императора о