Свидание Джима - Виктор Николаевич Емельянов

Ах, Люль, Люль! Разве так важен пойнтер или что-нибудь подобное, если ты сама не изменилась, если я всегда встречал в тебе ту, другую, более ценную верность, которую больше не находил ни в ком? Почему в словах моей второй подруги я так часто слышал те твои слова, которые она сказать не умела или которых у нее не было? Тебя больше нет, нет давно, я лишь во сне тебя вижу, но я всё помню и жду нового свидания. Теперь оно не за горами.

Сколько раз в те весенние дни, когда у меня стала заживать рана и я мог выходить на улицу, я бродил около калитки, долгими часами сидел перед каменным забором и ждал, что, может быть, случится чудо и мне снова явится мое белое виде́ние. Я смотрел на забор, а над ним по-весеннему прозрачно голубело небо, и только иногда облачко плыло по нему неторопливо и одиноко.

48

Прошло меньше двух недель после того, как у нас был друг господина со своей семьей. Как-то, перед закатом солнца, он снова приехал к нам и увез нас к себе. Тот вечер прошел в обществе его жены, той же девушки и еще трех или четырех человек. Было весело и интересно. Мы вернулись домой после полуночи, и господин, немного усталый и рассеянный, недолго оставался за столом. Впервые после возвращения к прежней жизни он лег спать до рассвета.

Через несколько дней друг и его жена снова приехали за нами. Господин работал и не согласился на их предложение тотчас же отправиться с ними на загородную прогулку. Жена друга взяла с него обещание навестить их дня через два-три.

Прошла неделя, мы никуда не выходили, друг господина приехал один и увез нас почти насильно. «Он недоволен, что мы нарушаем его одиночество, – говорил он в тот вечер жене, – но несколько обедов у нас, прогулок за город, встреч с твоими подругами, и он сам почувствует нелепость своего положения».

Друг ошибался, господин не был недоволен, но, конечно, и не чувствовал нелепости, которой не существовало. Общество, в которое он вошел, не могло дать ему того, что давало одиночество.

Друг, вероятно, действительно решил увести господина от необычной жизни: встречи, прогулки, телефонные звонки, срочные вызовы стали повторяться всё чаще. Иногда господин отказывался, иногда с шутливой покорностью подчинялся. Его как будто забавляло это дружеское вторжение, и он с интересом приглядывался к новым знакомствам, держась, как всегда, сдержанно и отдаленно. Наших ночей между тем становилось всё меньше. Первой подруги он не забывал и не уходил от нее. Так прошло около двух месяцев.

49

Та борьба, исход которой был предрешен и печален, началась незаметно. Двух месяцев оказалось достаточно, чтобы вновь, как после близости с хозяйкой Люль, еще больше убедиться в незаменимости девушки и в невозможности жить в других тем, чем он жил в ней. Встречи, новые знакомые, завязавшиеся более или менее близкие отношения с той или иной из молодых женщин – всё это только обостряло всегдашнее желание, усиливало веру и постепенно приводило в тупик, из которого выхода не было. Он мог бы найтись, конечно, если бы сердце опять ошиблось, но и опять поверило бы, но в этот раз оно еще не уходило от своего единственного пути, ждало всё с большей тоской, напряженностью и – уставало ждать. Этого не знал и не мог знать никто, кроме меня. Тогда все находили господина повеселевшим, никто ничего не подозревал. Только после встреч, весело проведенного времени, оставшись наедине со мной, весь, точно чем-то истерзанный, сразу постаревший на много лет, крепко обняв мои плечи, после долгого молчания, он говорил мне: «Это не то, не то. Неужели мы никогда ее не дождемся?» По звуку его голоса я понимал, что он близок к пределу наболевшего желания, и если в самом скором времени не придет помощь, он надорвется, обессилеет и отчается. Помощь не пришла.

50

Господин и его друг сидели на веранде кафе, против большого магазина, – жена друга и девушка ушли за покупками.

– Я очень доволен тобой, – говорил друг, – ты гораздо мягче, чем кажешься. Не понимаю, как у тебя хватило воли расстаться с моей знакомой по Остенде. Но это небольшая беда, те, с которыми ты теперь, действуют на тебя не менее благотворно, – ты лучше выглядишь и настроен веселее. Ту, первую, не ждешь больше?

– Нет, не жду.

– Так – лучше, не правда ли?

– Так – проще, а лучше ли, не знаю.

– Ты всё-таки как будто бы грустишь еще. Прости, что я затронул старое. Оно уйдет вскоре без следа. Мне кажется, оно уже ушло. Так должно быть, ведь всё равно ничего не будет, это только твой мираж. Жизнь – не то.

– Да, конечно.

Вечером, в тот же день, когда поединок слишком неравных противников всё быстрее приближался к концу, когда разоруженная очевидностью бесполезного ожидания усталая душа всё еще жила, чувствовала и желала, из нее ушло доверие.

– Джим! Мы только мечтали, это был сон, ошибка – у нас никогда ничего не было…

– Как же не было, мой господин, если мы так любили и так думали?

51

Без Люль, невольный и бессильный свидетель начавшегося второго ухода от девушки, я нигде и ни в чем не мог найти поддержки. В те часы, когда господин бывал дома и садился за работу, для меня не было уюта и спокойствия около его ног. Шли холодные и тревожные для меня дни…

Была одна из немногих в то время ночей, которую господин провел за столом. Словно перед отъездом, навсегда прощаясь, он пересматривал и уничтожал всё, что могло обременить в путешествии и что еще совсем недавно составляло цель и смысл его существования. Он доставал из ящиков стола исписанные тетради, старые записные книжки, письма в узких серых конвертах, иногда задерживался над тем или иным листком, перечитывал его и, разрывая, как и всё остальное, бросал в корзину. Ярко вспыхнул потом огонь в камине, и от того последнего, торопливого и неинтересного свидания остался бесстрастный и недолгий след.

– …так – лучше, Джим! – говорил он мне, пододвигая ближе к пламени клочки бумаги, – нужно перестать жить несуществующим. Мы любили с тобой эти годы мою вымышленную модель. Понимаешь, Джим? Моделью оказалась не она, я слишком понадеялся, не рассчитал ее сил. Теперь будем помнить, что нет ни ее, ни другой, как она. Ждать больше нечего. Нам будет легче, проще и спокойнее…