Далёкие, близкие - Андрей Седых

Как-то зашел разговор с Алдановым о Рахманинове, — я спросил, почему Сергей Васильевич на людях большей частью производит впечатление угрюмого человека. Алданов ответил:

— Он не холодный и не суровый человек. Но, конечно, Рахманинов не принадлежит к категории людей с ’’душой нараспашку”. Я, например, просто не представляю, чтобы кто-нибудь мог быть с ним фамильярен. Это было бы просто страшно... Разве только Шаляпин? Но уж очень они были близки и любили друг друга...

Я вспомнил эпизод, рассказанный кем-то из друзей в сборнике ’’Памяти Рахманинова”: Шаляпин упрекал Рахманинова в том, что на эстраде он никогда не улыбается и мрачен:

— Кланяешься ты публике, как факельщик, — сказал Федор Иванович.

Рахманинов не остался в долгу:

— А ты, хоть и бас, а раскланиваешься, как тенор...

Они вообще часто и любовно друг над другом подтрунивали. Композитор и профессор Московской Консерватории А. Ф. Гедиге рассказывает в своих воспоминаниях о Рахманинове любопытный эпизод. ”На одной из репетиций в Русской частной опере, где пел Шаляпин и дирижировал Рахманинов, случилось следующее: репетиция шла без костюмов и без декораций; Шаляпин не был занят и просто стоял ’’без дела”, несколько солистов повторяли неудавшиеся места, и вдруг Сергей Васильевич замечает, что Шаляпин стоит с разинутым ртом и имеет какой-то нелепый вид. В то же время ясно чувствуется, что он кого-то копирует. Сергей Васильевич говорит мне: ’’Стараюсь разгадать — и не могу. Наконец, вдруг меня осенило: да ведь это он меня копирует, и я чувствую, что покраснел до корней волос. А дело было в том, что я имел привычку иногда дирижировать с полуоткрытым ртом, а Федор Иванович, со свойственным ему талантом схватывать характерные черты любого человека, заметил эту мою привычку. Рот я приоткрывал вследствие какого-то дефекта в носоглотке (так говорили мне врачи), но с этого дня рот мой закрылся наглухо”.

— Вас считают консерватором в искусстве, — однажды сказал я Рахманинову. — Человеком, которому чужд всякий модернизм в музыке.

Другой мог вспылить, — всякий боится обвинения в ретроградстве и в консерватизме, но Рахманинов этому даже обрадовался.

— Да, я консерватор. Не люблю модернизма... Как бы это объяснить?

Сергей Васильевич сел боком, повернулся лицом к роялю, по привычке положил руки на колени и начал вслух собираться с мыслями:

— В искусстве можно полюбить только поняв вещь или целое движение. А модернизм мне органически непонятен и я не стесняюсь в этом открыто признаться. Для меня это просто китайская грамота.

Был однажды такой случай. Приглашает меня к себе в ложу одна американская дама. Исполняют очень модернистическое произведение. Дама восторженно аплодирует. Спрашиваю:

— Вы поняли?

— О, да!

— Странно... А я вот всю жизнь занимаюсь музыкой и ничего не понял.

Аналогичный случай произошел когда-то с моим славным учителем С. И. Танеевым. Был в Москве музыкальный критик, — фамилию его я сейчас вспомнить не могу. Критик хороший но, собственно, по профессии был он учителем географии. Большой модернист.

В это время репетировали ’’Прометея” Скрябина. Танеев ходил на каждую репетицию — все старался понять эту музыку. Наконец, встречает критика.

— Понравилось?

Танеев вздохнул. Нет, говорит, не понравилось... Тут критик снисходительно похлопал его по плечу: ”Да вы, батенька, просто не понимаете!” А Танеев спокойно так ответил:

— Должно быть, чтобы понять это, не надо всю жизнь заниматься музыкой. Достаточно быть учителем географии.

На мгновенье лицо Рахманинова прояснилось, — воспоминание о случае с Танеевым его развеселило. Но следующий вопрос заставил его насторожиться:

— Как же при вашей нелюбви к модернизму относитесь вы к современной русской музыке?

— Это вопрос довольно щекотливый, его трудно отделить от определенных людей. Давайте, не будем называть никаких имен. Многих современных русских композиторов я знаю лично и люблю их. Так что будем говорить не об отдельных композиторах, а об общей тенденции.

Чехов утверждал, и в этом он только следовал урокам Толстого, что писать — это значит, больше вычеркивать. Писатель всегда должен иметь под рукой резинку. Мне кажется, что у современных композиторов резинки нет.

И поспешно добавил:

— А таланта у них я не отрицаю.

Мало кто по-настоящему знал Рахманинова, — он сближался с трудом, открывался немногим. В первый момент он немного пугал, — слишком много было в нем достоинства, слишком значительно, даже трагично, было его изможденное лицо с глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками. Но проходило некоторое время и становилось ясно, что суровая внешность совсем не соответствует его внутренним, душевным переживаниям, что он внимателен к людям, — не только близким, но и чужим, готов им помочь. И делал это всегда незаметно, — о многих добрых делах Рахманинова никто никогда не знал.

Да позволено мне будет нарушить слово, данное когда-то Сергею Васильевичу и рассказать один эпизод, который я обещал ему хранить в секрете.

Однажды в ’’Последних Новостях” я напечатал коротенькое воззвание, — просьбу помочь молодой женщине, матери двух детей, попавшей в тяжелое положение. На следующий день пришел от Рахманинова чек на 3.000 франков, — это были большие деньги по тогдашним парижским понятиям, они обеспечивали жизнь этой семьи на несколько месяцев. Сергей Васильевич не знал имени женщины, которой помогает и единственным условием он поставил мне, чтобы я об этом не сообщил в газете, и чтобы никто, — в особенности нуждавшаяся женщина, — не узнали о его помощи.

Он давал крупные пожертвования на инвалидов, на голодающих в России, посылал старым друзьям в Москву и в Петербург множество посылок, устраивал ежегодный концерт в Париже в пользу русских студентов, — об этом знали, не могли не знать. И при этом Рахманинов, делавший всегда рекордные сборы, во всем мире собиравший переполненные аудитории, страшно волновался и перед каждым благотворительным концертом просил:

— Надо что-то в газете написать... А вдруг зал будет не полный?

— Что вы, Сергей Васильевич!

— Нет, все может быть, все может быть... Большая конкуренция!

И этот человек, болезненно ненавидевший рекламу и всякую шумиху вокруг своего имени, скрывавшийся от фотографов и журналистов, вдруг с какой-то ребячьей жалостливостью однажды меня спросил:

— Может быть, нужно интервью напечатать? Как вы думаете?

Как-то, в начале 42 года, в самый разгар второй мировой войны, ’’Новое Русское Слово” устроило кампанию по сбору пожертвований в пользу русских военнопленных,