Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

конечно, с самой элементарной формы муравьиного интеллекта — поиска по запаху феромоновых следов, — но возможности, которые открывал успех Tracker, были безграничны. Инструменты эмерджентного программного обеспечения были задействованы для моделирования и понимания эволюции эмерджентного разума у реальных организмов. И действительно, глядя на то, как эти виртуальные муравьи эволюционируют на экране компьютера, самостоятельно обучаясь и приспосабливаясь к своей среде, нельзя было не задаться вопросом, не становится ли граница между реальным и виртуальным все более зыбкой.

*   *   *

В компьютерной симуляции поведения слизевика, созданной Митчем Резником, есть две ключевые переменные — два элемента, которые вы можете изменять в процессе взаимодействия с моделью. Первый — это количество клеток слизевика в системе; второй — физическая протяженность и время существования феромонового следа, оставляемого каждой клеткой по мере ее перемещения по экрану. (Вы можете задать длинные следы, испарение которых занимает минуты, или короткие, исчезающие за секунды.) Поскольку клетки слизевика коллективно принимают решение о слиянии на основе встреч с феромоновыми следами, изменение этих двух переменных может оказать колоссальное влияние на симулируемое поведение системы. Если оставить следы короткими, а клеток мало, то слизевики будут упорно отказываться объединяться. Экран будет напоминать оживленную галактику падающих звезд, где не возникает никаких крупных структур. Но стоит увеличить время жизни следов и количество агентов, как в определенный, чётко очерченный момент внезапно сформируется скопление клеток. Система совершает фазовый переход, перейдя из одного дискретного состояния в другое на основе «организованной сложности» клеток слизевика. Это происходит не постепенно, а мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Но здесь нет ни тех, кто щёлкает выключателем, ни задающих ритм лидеров — только рой изолированных клеток, сталкивающихся друг с другом и оставляющих свои феромоновые следы.

Истории интеллектуального развития — возникновения и распространения новых идей — обычно сводятся к одной из двух концепций. Это либо теория «великих людей», согласно которой одинокий гений переживает момент озарения в лаборатории или библиотеке и мир мгновенно преображается; либо теория «сдвига парадигм», когда обитатели храмов науки, проснувшись, обнаруживают, что прямо над ними надстроен целый этаж, и через несколько лет все уже работают в новых кабинетах. Обе теории несостоятельны: история о «великом человеке» игнорирует распределённые, совместные усилия, которые стоят за любым важным интеллектуальным прорывом, а модели сдвига парадигм трудно объяснить, как именно надстраивается этот новый этаж. Подозреваю, что симуляция слизевика Митча Резника может оказаться лучшей метафорой для объяснения того, как происходят революции в мире идей. Представьте эти клетки слизевика в виде полевых исследователей; представьте их следы как своего рода институциональную память. Когда какую-то проблему изучают лишь несколько умов, клетки остаются разобщёнными, блуждая по экрану как изолированные элементы, каждый из которых следует своим хаотичным маршрутом. При быстро испаряющихся феромоновых следах клетки не оставляют следов своего продвижения — подобно статье, опубликованной в журнале, который годами пылится непрочитанным на библиотечной полке. Но стоит подключить к системе больше умов и сделать след их работы более длинным и прочным — публикуя их идеи в книгах-бестселлерах или основывая исследовательские центры для изучения этих идей, — и вскоре система совершит фазовый переход: разрозненные догадки и личные одержимости сливаются в новый взгляд на мир, разделяемый тысячами людей.

Именно это и произошло с мышлением «снизу вверх» за последние три десятилетия. После долгих лет разрозненных исследований разнообразные труды Тьюринга, Шеннона, Винера, Селфриджа, Уивера, Джекобс, Холланда и Пригожина положили начало революции в том, как мы воспринимаем мир и его системы. К тому времени, когда в середине восьмидесятых Джефферсон и Тейлор начали возиться со своими виртуальными муравьями, следы интеллектуального поиска стали достаточно длинными и взаимосвязанными, чтобы породить порядок более высокого уровня. (Назовем это эмерджентностью эмерджентности.) Область исследований, для которой прежде были характерны лишь единичные изыскания на ранних стадиях, в одночасье расцвела, превратившись в густонаселенный и разнообразный ландшафт, преобразив десятки существующих дисциплин и породив несколько новых. В 1969 году Марвин Минский и Сеймур Пейперт опубликовали книгу «Перцептроны» (Perceptrons), которая опиралась на разработанную Селфриджем модель «Пандемониум» для распределенного распознавания образов, что проложило путь к созданной Минским в течение следующего десятилетия теории «Общества разума», построенной по принципу «снизу вверх». В 1972 году профессор Рокфеллеровского университета по имени Джералд Эдельман получил Нобелевскую премию за расшифровку структуры молекул антител, что открыло путь к пониманию иммунной системы как самообучающегося механизма распознавания образов. Пять лет спустя последовала Нобелевская премия Пригожина. В конце десятилетия Дуглас Хофштадтер опубликовал книгу «Гёдель, Эшер, Бах», связав воедино искусственный интеллект, распознавание образов, муравьиные колонии и «Вариации Гольдберга». Несмотря на сложный характер темы и витиеватую риторическую структуру, книга стала бестселлером и получила Пулитцеровскую премию в категории нехудожественной литературы.

К середине восьмидесятых революция была в самом разгаре. В 1984 году был основан Институт Санта-Фе; три года спустя вышла книга Джеймса Глейка «Хаос», встреченная всеобщим восторгом, а вскоре за ней последовали две научно-популярные книги, каждая из которых называлась «Сложность». Исследования искусственной жизни процветали, отчасти благодаря успеху таких компьютерных программ, как Tracker. В гуманитарных науках такие теоретики, как Мануэль Де Ланда, начали экспериментировать с концептуальным инструментарием самоорганизации, отказываясь от модной тогда парадигмы постструктурализма или культурологии. Фазовый переход завершился; призыв Уоррена Уивера к изучению организованной сложности получил решительный отклик. «Срединная область» Уоррена Уивера наконец-то была занята научным авангардом.

*   *   *

Сейчас мы переживаем третью фазу этой революции. Ее начало можно отнести к тому дню в начале девяностых, когда Уилл Райт выпустил программу под названием SimCity, которой суждено было стать одной из самых продаваемых франшиз в истории видеоигр. SimCity также ознаменовала новый этап в развивающейся истории самоорганизации: эмерджентное поведение перестало быть сугубо объектом исследования, чем-то, что можно лишь интерпретировать и моделировать в лаборатории. Теперь это было нечто такое, что можно построить, с чем можно взаимодействовать и что можно продавать. И хотя SimCity родилась из развивающейся сети мировоззрения «снизу вверх», она открыла совершенно новые горизонты: SimCity была произведением культуры, а не науки. Она была призвана развлекать, а не объяснять.

Спустя десять лет после того, как Райт выпустил SimCity, мир переполнен этими искусственными системами: интернет-магазины используют их для распознавания наших культурных вкусов; художники создают с их помощью новые виды адаптивного искусства; веб-сайты применяют их для регулирования своих онлайн-сообществ; маркетологи с их помощью выявляют демографические паттерны среди населения. Сама индустрия видеоигр выросла до колоссальных масштабов, превзойдя Голливуд по чистым объемам продаж, причем многие из самых популярных хитов опираются на возможности цифровой самоорганизации. И этот массовый успех принес за собой тонкий, но важный сопутствующий эффект: