Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

о том, сколько он принес пользы человечеству и достаточно ли его за это оценили. Он говорил об этом с лучшими знатоками своего творчества и с широкими кругами населения нашей страны, писал об этом, связывая важнейшую тему с космогоническими концепциями и железнодорожным транспортом.

Для того чтобы не оказаться раздавленным огромным количеством высказываний Олеши о его значении в судьбах русской культуры, в трагедии русского либерализма и других ответственных мероприятиях, я решил систематизировать материал и разделить подборку на четыре группы, каждая из которых имеет строго определенные очертания.

Эти группы было бы правильно назвать так:

1. «Как Юрия Oлешу любили его лучшие современники».

2. «О том, как предстает мой (то есть Юрия Олеши) образ в интерпретации лучших современников».

3. «О том, кто и как именно любил меня».

4. «О том, как я люблю себя сам».

Как видно из предложенной номенклатуры, мне кажется важным постепенно ввести читателя в тему.

Поэтому раньше чем представить самого Юрия Олешу в образе, который он справедливо считал самым глубоким, очищенным от всего нехарактерного, наносного, нужно показать, как лучшие знатоки его жизни и творчества ощупью, иногда оступаясь в потемках, приближались к истине, которую сам Юрий Олеша распахнул с такой широтой.

Вот что думают и чем поделились с нами лучшие знатоки жизни, творчества, круга и души Юрия Олеши.

Первое место мы по праву предоставляем лучшему знатоку души и круга Ю. Олеши Виктору Шкловскому:

«Ю. К. Олеша написал много замечательных книг…

Юрий Карлович создал прекрасные новеллы, пьесы…»[401]

Второе место мы по праву предоставляем лучшему специалисту в различных областях знания, в том числе и творчества Юрия Олеши, Дм. Еремину:

«…в каждом из его фрагментов («Ни дня без строчки». — А Б.) видишь юношескую чистоту души, самобытность и природное остроумие, талантливость художественного восприятия жизни»[402].

Для того чтобы осветить образ с разных точек зрения, мы предоставляем слово человеку, который знал Олешу на протяжении полувека и который хорошо понимал, что «…давние связи, идущие в глубь годов, позволяют судить о старом друге более глубоко и объемно, более справедливо»[403].

Этот человек — Л. Славин, и вот как он глубоко, объемно и справедливо судит о старом друге:

«Украшение гимназии, первый ученик, золотой медалист!»

«Впоследствии, вспоминая о Багрицком, Олеша писал:

«Может быть, Багрицкий наиболее совершенный пример того, как интеллигент приходит своими путями к коммунизму».

В сущности, Олеша писал это и о самом себе, хотя его путь был обрывистее».

«В одном из своих выступлений я назвал Oлешу «солнцем нашей молодости»».

«…еще при жизни вокруг Олеши стала складываться атмосфера легендарности… Его изречения передавались из уст в уста… в лучшие свои минуты Олеша был полон истинного величия».

«Некоторые из миниатюр («Ни дня без строчки». — А. Б.) принадлежат к шедеврам нашей литературы…»

«Он как бы остановил движение времени, как останавливают часы, чтобы рассмотреть механизм в подробностях. Это нелегко. Это не каждому дано.

Но Олеша силой своего таланта остановил мир, расчленил его и принялся рассматривать в деталях, как часовщик…

«Ни дня без строчки» — произведение революционное и по содержанию и по форме».

«Пламенная душа Олеши, полная любви…»

«Такой неистовый в своих устных эскападах, в писаниях своих он был скромен до самоуничижения»[404].

Теперь нам интересно услышать, что скажет другой верный друг — Л. Никулин. Л. Никулин говорит:

«Юрий Карлович любил животных, дружил с сиамским котом по кличке Мисюсь».

«Как много он знал, как умел из бездны знаний выбирать что-то важное, чего другие не замечали…»

«Одного добивался Олеша всю жизнь — совершенства. Это была мания совершенства. Он добивался этого даже в небольших статьях, а больше всего в том, что осталось незавершенным. Ко всему, что он писал, он относился взыскательно».

«Олеше очень нравился успех (а кому он не нравится!)…»[405]

А вот что рассказывает хозяин квартиры, у которого Олеша «…две или три недели в один из самых мрачных месяцев своей жизни… жил»:

«…не было человека, знавшего его и не поддавшегося его очарованию, потому что талант всегда притягателен».

«…человек… умеющий за письменным столом творить чудеса…»

«…книжки рассказов («Вишневая косточка». — А. Б.)… кричавших о могуществе его таланта…»

«…при чтении «Трех толстяков» ощущаешь молодость пера, невоздержанность таланта, которому всего мало и все по плечу».

«…едва я назвал роман («Три толстяка». — А. Б.), которым интересовался, лицо моей суровой собеседницы вдруг осветила детская улыбка, и отвечала она мне уже не по служебному долгу, а по велению сердца».

«Само его мышление было метафорическим. Вот почему о Маяковском он замечает:

«В его книгах, я бы сказал, раскрывается настоящий театр метафор».

Полностью это относится к нему самому. Здесь уже даже не театр, а целый стадион метафор!»[406]

Последнее высказывание представляет особенный интерес для исследователя по двум обстоятельствам. Так как Oлеша и его лучшие знатоки твердо уверены в том, что самое главное это метафоры, и искусство измеряется их количеством и достоинствами, то, естественно, чем метафор больше, тем художник лучше. Так как у Маяковского лишь театр метафор, а у Олеши целый стадион, стало быть, Oлеша лучше. Второе обстоятельство также не лишено занимательности: оно говорит о глубокой эволюции, которую претерпевает образ Олеши в жизни и творчестве его лучших знатоков. Так, например, И. Рахтанов в 1963 году еще думал, что у Олеши был лишь «Стадион метафор»[407], а в 1966 он уже понял, что этого мало. Теперь он говорит: «Целый стадион метафор».

После выступления хозяина квартиры, мы предоставляем слово хозяину литературы.

Пожалуйста, товарищ Ермилов.

«На подлинно талантливом произведении искусства всегда лежит печать своеобразия. Это целиком относится и к «Зависти»: здесь читатель изумленно прощается с одной неожиданностью, чтобы сейчас же радостно натолкнуться на другую. Здесь любой образ четок, здесь все описания поражают смелостью и необычайной рельефностью, здесь диалоги коротки и оригинальны, здесь подробности, дающие образ человека, всегда новы и остроумны.

Вошел в литературу новый свежий писатель…»[408]

Слово от молодых имеет Владимир Огнев.

Он получил церковно-приходское образование в Литературном институте, поэтому художественные образы производят на него особенно сильное впечатление. Увидев протянутые через все произведения Олеши гирлянды сверкающих метафор, запыхавшийся от восхищения молодой критик аккуратно выписывает в столбик художественные образы, ставшие подлинной классикой:

«…огни», которые, «когда смотришь с моря», «казалось, перебегают с места на место»… «полотенце, извилистое от частого употребления»; анютины глазки, похожие на военные японские маски… ливень ходит столбами за окном — похоже на орган; о гиацинте — кавалькада розовых или лиловатых лодок, спускающихся по спирали