Альфа-ноль. Все части - Артем Каменистый

— А там таких парней дюжина, если не больше. Тем и держатся. Один темный — это как отряд, который никогда не спит и которого все боятся. Многие твари Чащобы даже близко не подойдут, если почуют темного. И тот, которого всякие молокососы зовут императором боли, главный из них. Он, конечно, редкий ублюдок, но ублюдок сильный. Нам там делать нечего. А все остальные места еще похуже. Мы слишком далеко на север забрались.

Я покачал головой:

— Необязательно похуже. Мы ведь как-то смогли добраться до шахты от Черноводки. И шли по суше, а не по реке. Эта река обозначена подробно, места там явно не такие опасные. Да и нет смысла до ее устья добираться, потому что оно выше фактории. Мы бы могли идти рядом с берегами, чтобы не попадаться. Хотя вы, конечно, знаете лучше. Раз нельзя, значит, нельзя.

— Первый раз такого пацана вижу. Ты какой-то странный. И соглашаешься, и сразу возражаешь. Вот как тебя понимать? Надо проще быть. Вот я не пойму, какая чума понесла вас к шахте, а не к фактории? Что у вас тут вообще за брожения? Скучно стало, решили погулять по Чащобе?

— Так я ведь уже все объяснил. Если вкратце, по Черноводке безопасного прохода нет. А так мы думали выйти к шахте, а от нее уже на запад повернуть. По карте вдоль Удавки безопасно. Мы же не знали, что там император боли. Карта трофейная, от диких шахтеров досталась.

— Ты, пацан, многовато врешь. Где там безопасное? От Черноводки пройти к шахте напрямую — это надо быть воином сотой ступени. Ну ладно, пусть не сотня, пусть пятьдесят будет. Какая разница, ведь ты и на такого не тянешь.

— Говорю же, на карте обозначена безопасная тропа, — пояснил я.

— Не бывает в этих краях безопасных троп. Я вообще там лишь про одну тропу слышал. Да только ни хрена она не безопасная, нормальный человек на нее не сунется. Она называется тропа тсурров. Смекаешь, к чему ее так прозвали? Вот то-то.

Я хотел было заявить, что именно по ней мы и прошли, но прикусил язык.

Мелконог не поверит. К тому же придется рассказывать слишком многое. В том числе упоминать моменты, о которых мне не хочется распространяться. Достаточно того, что в некоторые мои тайны посвящен Бяка. Этого уже хватает, чтобы волноваться за сохранность секретов. Не стоит усугублять.

Значит, лучше промолчать. Тем более не вижу смысла в информировании лесовика о нашем маршруте. Это ничем не поможет, выбираться придется иным путем.

Потому перевел разговор на более перспективную колею.

— У вас есть пленник.

— Да что ты говоришь? — делано изумился Мелконог.

— Мы можем это использовать, — не обращая внимания на тон собеседника, продолжил я. — Ему ведь по-любому много чего известно. Он должен знать, почему здесь на карте белое пятно. Или даже подскажет, как его обойти. Я не знаю, зачем вы его взяли, но почему бы это не использовать?

— И ты думаешь, что он прям возьмет и все нам просто так расскажет? И даже не станет при этом много врать? Не боишься, если его слова приведут нас к логову матерых огневиков или куда-нибудь похуже?

— Конечно, боюсь, — признал я. — Но можно попробовать сделать так, чтобы он сам рвался нам все рассказать. Есть способы.

— Способы? — хмыкнул Мелконог. — А я вот про такие способы не знаю. Дикий, которого мы поймали в начале весны, выпустил кишки лучшему арбалетчику фактории. Прошел по кустам на бесшумном умении и хорошенько полоснул ножом чуть пониже пупка. А вот уйти уже не успел. Мы его потом на куски порезали, но он ничего не сказал. Только ругался и плевался. Это такие люди, что с ними никогда не угадаешь, на кого нарвался. Но слабаков у них если и держат, то в цепях. Не хочу говорить про них хорошее, но надо признать, что в этом они сильны.

— Мы можем сыграть на контрасте.

— Сыграть на кон… На чем ты тут играть собрался, музыкант хренов?

— Надо разделить наши роли.

— Что-то я запутался… То ты музыкант, то актеришка из балагана. Пацан, определись уже.

— Здесь не музыка и не балаган. Мы будем допрашивать его вдвоем. Но один будет допрашивать грубо, жестко, а второй, наоборот, мягко и как бы станет защищать от первого. То есть плохой и хороший. Тогда у вашего пленника может выработаться доверительное отношение к хорошему. И если четко придерживаться своих ролей, он сам расскажет, ему захочется рассказать. Как бы отблагодарить того, кто с ним нормально обращается. Ну и заодно защититься от плохого. Способ простой, но это работает.

Мелконог ответил без раздумий:

— А что, идея неплохая. Значит, так, я тогда допрашиваю его первым. И я буду хорошим. Ну а как поговорю с ним чуток, ты подключишься. И будь с ним пожестче, ты же плохой, а выглядишь хлюпиком, тебе трудно с ним придется. Так что старайся. Вон как раз удобное местечко. Остановимся передохнуть и поговорим заодно. А то и правда как-то нехорошо получается, тащим его без толку. Пусть начинает свой хлеб отрабатывать.

Я не стал напоминать, что пленника ни разу не кормили. Все мысли были об одном: как запугать мужчину возрастом лет двадцати семи, будучи при этом в теле худосочного подростка?

Как-то я не так это представлял…

Может, попросить Мелконога о смене ролей?

Нет, нельзя, он ведь именно этого и добивается. Издевается надо мной с самым серьезным видом. Хочет посмотреть, как я облажаюсь.

Следовательно, надо как-то выкрутиться. Надавить на пленника так, чтобы тот действительно начал рассказывать Мелконогу все, что знает.

С радостью и добровольно.

Ну… почти добровольно.

Дождь, вымочивший округу до последней травинки, затих еще перед рассветом. Но низкая облачность не рассеялась. Лишь местами в ней возникали почти чистые прорехи, через которые пытались прорваться прямые солнечные лучи. Этого недостаточно, чтобы быстро высушить почву и растительность.

И наша одежда тоже сохла плохо. А это неприятно, это верный путь к болячкам, если подолгу так ходить. Северное лето коварно, приходится беречься.

Поэтому на привале, устроенном в мелком распадке, мы все скинули верхнюю одежду, развесив ее по корявым ветвям карликовых сосенок. Растительность здесь повсеместно угнетена, поэтому сосенки росли не вверх, а вширь, далеко раскидывались. Готовая природная сушилка.

Костер не разжигали. Мелконог заявил, что долго здесь рассиживаться нельзя и потому отогреваться горячей пищей нам светит только вечером.

Бяка присел в сторонке и начал жадно перебирать нехитрое барахлишко,