Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Или то, что окончательный разгром при Грозном доблестного движения четырех поколений нестяжателей против «любостяжания» и «людодерства» иосифлянской церкви в значительной степени предопределил судьбу России?

Или объяснение успеха самодержавной революции в 1560 году неотложностью для тогдашней военно-церковной коалиции навсегда похоронить политическое наследие Ивана III, в первую очереди его «крестьянскую конституцию» и угрозу церковной Реформации?

Или гипотезу о Ливонской войне, позволяющую объяснить, почему реформистское правительство Адашева не сумело противостоять натиску этой военно-церковной коалиции?

Можно было бы длить перечисление долго (ибо все эти интерпретации и гипотезы лишь малая часть предложенных в первой книге трилогии идей). Только к чему его длить? Ни об одной из них не упомянули Вы в своём послесловии, даже мельком не упомянули. И в результате стало совершенно непонятно, что это за «историко-философское эссе», которое так ничего и не открыло бедным «грядочникам»? И зачем вообще нужен столь бесплодный «взгляд сверху»? Зато львиная доля послесловия посвящена очень подробному доказательству, что трилогия не является «конкретно-историческим исследованием», т. е. чем-то приемлемым для «грядочников».

Стоило ли, однако, тратить столько сил на такое доказательство, если в первой же главе трилогии («Завязка трагедии») совершенно недвусмысленно объяснено, почему она категорически неприемлема — ни для «грядочников», ни для «ордынцев»?

По многим причинам. Ну, хотя бы потому, что так и осталось для них недоступным, отчего, несмотря на все художества Боголюбского и «татарскую государственность» Северо-Восточной Руси, масса почтенных и преуспевающих людей неудержимо стремилась из европейской Литвы в Москву на протяжении всего Европейского столетия России. И почему столь же неудержимо устремились они вон из Москвы после самодержавной революции? (См. М. А. Дьяконов. «Власть московских государей», СПб., 1886) Или как случилось, что в первой половине XVI века, т. е. до самодержавной революции, Москва процветала — и побеждала, — а во второй его половине, после этой революции, пала она под копыта татарских и польских коней? И почему на протяжении одной лишь четверти века превратилась Москва из «великой и могущественной» (см. «Английские путешественники о Московском государстве». Л., 1937. С. 55) в третьеразрядное государство, прозябающее на задворках Европы?

* * *

Это все о первой книге трилогии. Со второй и третьей дело обстоит, если это возможно, еще хуже. Ибо просто не заметили Вы там практически ни одной из тех идей, обсуждение которых и впрямь звучит вызовом современной историографии и требовало, следовательно, того самого мужества, с которым поздравили Вы меня в первом своём письме.

Не буду голословным. Вы не заметили жестокого спора с вполне современными и авторитетными профессионалами, вовлеченными в «восстановление баланса в пользу Николая I», — с выдающимся американским историком Брюсом Линкольном и с известным петербургским исследователем Б. Н. Мироновым. А ведь этому спору посвящена фактически вся вторая книга трилогии. На чьей Вы стороне в этом споре так и останется неизвестным читателям.

Не заметили Вы также главу «Язык, на котором мы спорим», где предложено совершенно новое представление об историческом генезисе европейской государственности. Не заметили и фундаментально важную главу «Метаморфоза Карамзина». Важную в том именно смысле, что вполне может претендовать на «прорыв в изучении проблемы». Тем более, что спор в этой главе идёт с крупнейшим современным культурологом Ю. М. Лотманом и не менее выдающимися российскими историками Ю. С. Пивоваровым и Е. Л. Рудницкой, тоже нашими современниками.

И заметьте, всё это строжайше документировано. Никаких «цитат из вторых рук», в которых Вы меня упрекаете, ссылки только и исключительно на первоисточники. Другое дело, что первоисточниками этими оказались книги моих оппонентов, а не документы, которые Вы, подобно всем «грядочникам», почему-то рассматриваете как неотъемлемое свойство любого конкретно-исторического исследования. Кто, однако, сказал, что книги в качестве первоисточников менее важны и почтенны, нежели документы?

И ведь то же самое с заключительной книгой трилогии, в которой вмешательство России в ненужную ей и губительную для неё мировую войну, впервые, сколько я знаю, объяснено генезисом консервативного национализма, выросшего в «Национальную идею» императорской России. Что думаете по поводу этого «прорыва в изучении проблемы» Вы? Неизвестно так же, как и то, на чьей Вы стороне в моем споре с Б. Н. Мироновым и с А. Н. Сахаровым.

Короче говоря, читателю трудно было бы заключить из Вашего послесловия, что речь в нём идёт не о книге под названием «Европейское столетие России», но о трилогии «Россия и Европа. 1462-1921».

ACKNOWLEDGEMENTS

И все-таки я настоял на том, чтобы Ваше послесловие пошло в печать так, как оно было написано. Почему? Прежде, чем ответить, позволю себе объяснить заголовок этой заключительной подглавки. На русский он обычно переводится как признательность, благодарность. Предварять таким образом рукописи процедура в Америке обязательная. Искусство благодарить давно превратилось здесь, как я уже однажды писал, в своего рода академический спорт — кто кого переблагодарит. Выражать признательность принято всем — тем, кто читал рукопись (за то, что хватило терпения) и кто не читал (за то, по крайней мере, что не испортили автору настроение). Я не говорю уже о соседях (за то,что не особенно шумели) и о студентах, о близких друзьях и случайных знакомых.

Я, однако, не предваряю признательностью свои впечатления от Вашего послесловия, а заключаю ею. Специально, чтобы подчеркнуть нетривиальность, искренность моей признательности Вам, Игорь Николаевич. Не только за то, что Вы попытались, пусть и не совсем последовательно, защитить меня от будущих нападок Ваших коллег-«грядочников». Но и за то, что Ваше послесловие дало мне возможность еще раз окинуть общим взглядом свою трилогию — и «сверху» как историко-философское эссе, и «снизу» как конкретно-историческое исследование. И еще раз убедиться, что при всех её возможных огрехах, годы, которые я на неё потратил, потрачены не зря.

Оказалось, что и впрямь бездна принципиально новых, неконвенциональных и совершенно неожиданных идей предложена в ней «неопределившемуся» большинству — как в России, так и в Европе. Настолько неожиданных, что привели в замешательство даже такого благожелательного читателя, как Вы.

Согласитесь, что у меня и впрямь есть основания быть Вам признательным.

Искренне Ваш

Александр Янов.

Примечания

1

Я знаю, разумеется, что выходец из славянофильской среды Соловьев и сам не до конца освободился от усвоенного им в юности и разлитого в воздухе эпохи словоупо­требления. Сегодняшние «национально-ориентированные» академические энтузиа­сты пытаются даже представить его на этом основании своего рода крестным отцом Русской идеи (см., например, Гидиринский В. Русская идея и армия. М., 1997. С. 50: «Философско-концептуальное обоснование Русской идеи осуществлено В. С. Соловьевым в 1888 году»). На самом деле, однако, даже прибегая к славянофиль­ским