Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

Без статистики мы работу ведем вслепую, и это страшно отражается на всей деятельности. …Дальше мы сталкиваемся с отсутствием денежных знаков, и оно настолько тяжело, что представители рабочих, возвращающиеся из банков на фабрику без денег, вызывают озлобление рабочих к своим организациям и руководящим учреждениям и заставляют задавать вопросы «Что же нам дала политическая власть?» …Связь с районами слаба, так как приходится ограничиваться перепиской, которая в силу почтовой неаккуратности не достигает цели и поэтому даже с ближайшими районами не удалось установить связи[1241].

Заполнить пробелы в общей картине позволил большой съезд региональных комиссаров труда, прошедший в начале марта 1918 года под председательством Ногина. Многие декреты и законы, спущенные из центра, на местах нередко игнорировались или плохо выполнялись, в том числе и потому, что многие из них противоречили друг другу. Установленная законом 8-часовая продолжительность рабочего дня не соблюдалась примерно на 80 % работавших предприятий, в том числе и в Москве. В Костромской, Смоленской и других губерниях биржи труда не работали либо работали кое-как. Там, где они были открыты, фабрично-заводские комитеты обманывали их, составляя для них фальшивые списки работников в попытке получить дополнительные средства на выплату зарплаты. Множество агентов с особыми полномочиями, направлявшихся из Москвы в регионы в сопровождении вооруженных отрядов, только усугубляли положение. В некоторых регионах местные продовольственные комитеты обвиняли в коррупции, а их членов арестовывали. Столкновения происходили во всех губерниях и, возможно, во всех волостях. Из приходивших в Москву докладов следовало, что произвол и деспотизм были повсеместно скорее правилом, чем исключением. Верхушка Наркомата транспорта была почти полностью отрезана от местных комитетов. Телеграфная и телефонная связь работала плохо или вообще не работала[1242]. В провинции антибольшевистские лидеры полагали, что «диктатура пролетариата» — всего лишь еще одно название анархии[1243].

При том что в провинции реальная ситуация с нехваткой продовольствия и других товаров существенно различалась от места к месту, последствия дефицита почти повсюду были одними и теми же. Одной из самых серьезных проблем был стремительный рост цен и снижение реальных заработков, которые, по оценкам, были как минимум на треть ниже, чем стабильно возраставшая стоимость жизни. В Москве в 1918 году, по официальной статистике, опубликованной год спустя, цены на муку и хлеб с января по апрель выросли на 300 %. Сопоставимый рост наблюдался и в других местах несмотря на попытки устанавливать твердые цены[1244].

Положение осложнялось из-за нехватки бумажных денег, впрочем, в разных местах дело обстояло по-разному. В феврале 1918 года владельцам частных банков в Нижнем Новгороде были даны две недели на то, чтобы доставить свои средства в городское отделение нового национального Народного банка. В других местах перемещение банкнот было запрещено, но не преследовалось. В некоторых провинциальных городах рабочие комитеты возвращались из банков на свои заводы озлобленные и с пустыми руками. В довершение несчастья демобилизованные солдаты, потрясая оружием, требовали назад свои рабочие места, а также полную зарплату — даже там, где реальный рабочий день не превышал пяти часов. Особенно уязвимыми, как всегда, оказывались женщины. Их нередко выталкивали из хлебных очередей злобные и нетерпеливые солдаты. Они подвергались насилию на железных дорогах[1245].

В дефиците по-прежнему находилось и топливо. Количество промышленных рабочих, еще имевших работу, продолжало снижаться. Самое сильное сокращение наблюдалось на прежде привилегированных российских металлообрабатывающих и химических заводах: 79 и 74 % соответственно за январь — апрель 1918 года. Столь же плохо обстояло дело и в кожевенной промышленности. По мере того как фабрично-заводская милиция ужесточала контроль у заводских ворот, трудовые документы с прописанными в них ставками зарплаты приобрели не меньшее значение, чем продовольственные карточки[1246]. В журнале «Народное хозяйство», официальном издании Совнархоза, признавалось, что в феврале 1918 года многих охватила паника, несомненно, вызванная также страхом нового немецкого наступления[1247].

Самым простым способом частичного решения этих проблем было распределение излишков продовольствия и топлива, однако фабрично-заводские комитеты, профсоюзы и местные советы мало что могли сделать для увеличения норм снабжения рабочих. В фокусе одной из самых значительных попыток удовлетворить их потребности стояли железнодорожники и их «огосударствленный» общероссийский союз. В главных железнодорожных мастерских и депо и в профсоюзах местных мастерских преобладали сторонники большевиков, в то время как среди многочисленных путевых и линейных рабочих, многие из которых трудились поблизости от своих деревень, а также в исполкоме профсоюза, Викжеле, главенствовали эсеры. Вспыхнувшие в 1917 году и оставшиеся неулаженными конфликты между работниками различных железнодорожных служб стали играть на руку большевикам. «Всероссийский» железнодорожный союз был сильно раздроблен. В ноябре журнал союза и другие железнодорожные издания решительно выступили против его отождествления с какой-либо политической партией. Железнодорожники в Саратове и в других местах резко критиковали Викжель за его чрезмерную близость к большевикам. В то же время некоторые члены Викжеля раздраженно реагировали на «систему террора» по отношению к кадетам, избранным в Учредительное собрание, и проголосовали за проведение очередной всероссийской забастовки в том случае, если слухи о роспуске профсоюза окажутся правдой. Большевики занимали прочные позиции на важнейшей Николаевской железной дороге между Петроградом и Москвой. К концу ноября 1917 года на обеих конечных станциях были созданы новые советы железнодорожников для того, чтобы наладить тесное сотрудничеств с Совнаркомом[1248].

В большинстве городов вину за дефицит продуктов и товаров первой необходимости по-прежнему возлагали на железные дороги. Так сложилось с начала войны, и для такого восприятия проблемы были причины. На Совете республики незадолго до захвата власти Лениным говорилось, что только с середины сентября 1917 года число простаивавших паровозов выросло с 9 тыс. до 21 тыс. Работе главных магистралей постоянно угрожали сбои. Бывший министр путей сообщения П. П. Юренев предупреждал, что железнодорожное движение по всей стране приближается к полному параличу. Харьковские железнодорожники обвиняли в этом голодных путевых рабочих и рабочих мастерских, в поисках продуктов питания бросавших работу. Это привело к волне увольнений, что лишь усугубило хаос на магистралях. Нехватка топлива привела к тому, что с 1 ноября 1917 года объем перевозок в масштабах страны сократился примерно на 50 %. Пассажирские поезда ходили нерегулярно. Работники Южной железной дороги в срочной телеграмме Л. Д. Троцкому предупреждали об анархии и просили о помощи[1249].

В декабре 1917 года социал-демократическая газета «Новая жизнь» охарактеризовала ситуацию на железных дорогах как катастрофическую. В состоянии катастрофического упадка находился и водный транспорт[1250]. Транспортные рабочие испытывали трудности. Они не были виновны в сложившейся ситуации. Местные военно-революционные комитеты задерживали военные эшелоны, если не были убеждены, что находившиеся в них солдаты признают большевистский режим. Постоянно подвергались обыску пассажиры. Среди них искали нелояльных новой власти.