Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Судя по мемуарам, компаньоны все же испытывали некоторое сомнение в своих издательских способностях. Ощущался определенный недостаток практического опыта. Вишняк с товарищами успокоили себя ясным и простым аргументом:

«Когда ставшие революционерами волею самодержавной власти оказались, волею большевистской диктатуры, в эмиграции – вне возможности заниматься активной политикой, – они устремились к тому, к чему влекли их образование и духовные интересы: к столу, перу, книге и письму».

«Рука к перу, перо к бумаге». Главная политическая задача журнала была определена – объяснить граду и миру причину краха демократической России и уверить читателя в неизбежности ее духовного возрождения. Но «Современные записки» создавались как «толстый» журнал, поэтому в нем, кроме публицистики, должна была быть и литературная составляющая. Заведовать «художественной» частью редакторы предложили Марку Алданову. Нужно оценить степень терпимости Вишняка и его товарищей. Дело в том, что Алданов по своим взглядам принадлежал к партии народных социалистов – энесам. Проблема разрешилась сама собой:

«Он вежливо отклонил предложение: сочувствуя делу, он все же предпочитал подождать и посмотреть, что из эс-эровского начинания получится, – какова будет “физиономия” журнала».

Проблему заполнения «литературной части» Алданов тем не менее помог решить. До того он редактировал журнал «Грядущая Россия», жизнь которого ограничилась всего двумя номерами. В «Грядущей России» печатались первые главы «Хождения по мукам» Алексея Николаевича Толстого. Алданов обратил внимание редакторов на роман. С Толстым связался Фондаминский и убедил писателя дать продолжение книги в новый журнал. Понятно, что подобный вариант – роман без начала – мог вызвать вопросы. Основатели журнала нашли по-своему изящный выход из ситуации. В конце первого номера они поместили приложение – более восьмидесяти страниц с первыми главами романа. То есть журнал открывался продолжением романа, начало которого находилось в конце выпуска.

В первом номере можно было также прочитать стихотворение Бальмонта и его «Мысли о творчестве». Если учитывать патологическую литературную производительность Бальмонта, то он был представлен в журнале в минимальном объеме. Кроме него поэтический раздел «Современных записок» пополнили Марина Цветаева, Наталья Крандиевская (жена Алексея Толстого) и Амари (Михаил Цетлин). Публицистическую часть редакторы взяли на себя. В знак благодарности дали высказаться Полнеру, напечатав его мемуарный текст «О Толстом. (Клочки воспоминаний)». Вишняк впоследствии писал:

«Обслужить общественно-политический отдел было в известном смысле тоже нетрудно, поскольку каждый из нас был к этим вопросам так или иначе причастен.

Мы получили разное образование: Авксентьев и Фондаминский изучали философию, Руднев медицину, Гуковский и я – право. Но всю сознательную жизнь все мы одинаково интересовались главным образом общественнополитическими делами и проблемами. Ни один из нас не был профессиональным журналистом. Но каждый, если не считать Руднева и Фондаминского, в большей или меньшей мере участвовал в периодической печати. И в “Современных Записках” мы писали на разные темы – экономические, правовые, философские, религиозные, не избегая и отвлеченных размышлений, – но они всегда бывали связаны с политикой».

Несмотря на объективные трудности, журнал выжил. Правда, заявленная периодичность – ежемесячный выход – была сорвана практически сразу. После ноябрьского номера вышел декабрьский, а далее график поплыл: третий номер появился в конце февраля 1921 года. Журнал издавался по «мере возможности». Это привело к тому, что «обслуживание общественно- политического отдела» потеряло свою актуальность. Журнал выходил «рывками» и добирался до своих читателей, живущих в разных странах и на разных материках, тогда, когда «актуальные» комментарии могли представлять интерес уже чисто исторический.

Редакторы пытались компенсировать сокращение числа номеров увеличением объема каждого отдельного выпуска. Если первые номера «ограничивались» тремястами с небольшим страницами, то в конце двадцатых годов количество страниц увеличилось до пятисот пятидесяти. Насытить подобную площадь качественной публицистикой было невозможно. Приходилось брать «чистую литературу». С ее отбором существовала проблема. После отказа Алданова долгое время вакансия главы литературно-художественного отдела оставалась открытой. Как всегда, на помощь пришли личные связи. Илья Фондаминский предложил на должность своего хорошего знакомого – Федора Степуна. Дополнительным стимулом к принятию кандидатуры философа послужила умеренность его денежных запросов. Вишняк вспоминает:

«За сравнительно скромное вознаграждение Степун, оставаясь в Дрездене, где он получил кафедру социологии, стал нашим консультантом и экспертом по всем вопросам художественной литературы».

Естественно, что, находясь в Германии, Степун в большей части своих отзывов исходил из собственных предпочтений или даже капризов. Расстояние не давало надавить на него всем здоровым эсеровским коллективом. Вишняк с едва заметным раздражением, замаскированным признанием литературного таланта Степуна, пишет:

«И “заключения”, которые заведующий литературно-художественным отделом давал по всем посылавшимся ему рукописям, были всегда подробно аргументированы, живы, часто блестящи. К мнению и отзывам Степуна редакция всегда прислушивалась внимательно, принимала их к руководству и чаще всего к исполнению. Но иногда мы с ним не соглашались, а то и расходились. Безоговорочную поддержку Степун неизменно встречал лишь со стороны Фондаминского, который пасовал перед блеском и дарованием Степуна.

Приходится, однако, признать, что и Степуну не удалось организовать или поставить литературно- художественный отдел, который продолжал жить своей жизнью, – может быть потому, что его руководитель был географически отдален от редакции и журнала».

«Отдельность» литературной части «Современных записок» позволяла печатать в журнале прозу и поэзию, не всегда отвечающую заветам Михайловского или Иванова-Разумника. Некоторая «расхлябанность» публицистики, отступление от «принципов» объяснялись и трагическим событием – добровольным уходом из жизни Гуковского. Об этом его коллеги не любили вспоминать, предпочитая расплывчатые формулировки в духе подцензурных советских мемуаристов советской эпохи. Из воспоминаний Вишняка:

«Он вовсе перестал писать в журнале и вскоре – летом 24-го года – занемог. Врачебное наблюдение и уход как будто восстановили его душевное равновесие, и месяца через три по выходе из лечебницы он приступил к исполнению своих обязанностей в “Современных Записках”».

За словом «занемог» скрывается тяжелое психическое заболевание Гуковского. Кризис можно проследить по письмам Александра Исаевича деловым партнерам «Современных записок» и своим друзьям по журналу. Один из страшных символов болезни – фантомное представление о том, что он, Гуковский, написал большую статью «Русский бунт», обнародование которой непременно приведет к свержению большевиков. В письмах Гуковского – пугающее сочетание света и тени: в рассуждения о текущей журнальной жизни встраиваются пассажи о несуществующей статье, которую автор видел в качестве бесплатного приложения к журналу. Гуковский высчитывает положенный ему гонорар, пишет о способах распространения его текста, твердит о необходимости рекламы, оговаривает тираж…

Соредакторы пребывали в растерянности. Фондаминский пишет 7 июня 1924 года письмо Бунину, в котором не без литературного изящества рисует непростую картину:

«Я все еще поглощен заботами о Гуковском. Беда: