Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

он достаточно ненормален, чтобы сделать жизнь невозможной окружающим, и недостаточно ненормален, чтобы насильственно заключить его в “лечебницу”; и не поддается убеждениям переехать в санаторий».

В итоге коллеги помещают Александра Исаевича в психиатрическую клинику. Там больному становится лучше, и он пытается вернуться к привычной работе. Но Вишняк, Фондаминский и Руднев ограничивают товарища в возможности реально участвовать в подготовке очередного номера. Фондаминский пишет внутриредакционное циркулярное письмо, в котором достаточно жестко формулирует:

«Очень прошу вас не приходить в отчаяние от истории с А. И. <Гуковским>. Это трагедия не наша, а его – и с этим ему придется еще долго считаться».

Все закончилось достаточно быстро. 17 января 1925 года Гуковский покончил жизнь самоубийством. Его предсмертная записка вновь напоминает об относительности границы между нормой и безумием. Начинается она с объяснения необходимости ухода из жизни:

«Детям моим

Мои дорог<ие> и родные,

пишу вам в сам<ую> посл<еднюю> минуту и потому с больш<им> уже трудом. Перенесенн<ая> душ<евная> бол<езнь> оконч<ательно> подорвала мои силы. Я в здрав<ом> уме, но недавнее возбужд<ение> сменилось тяжкой подавл<енностью> духа. Жизнь я прожил честную, но бесконеч<но> незадачливую, и мне не за что ухватиться, чтобы длить ее. Не стало упругости, пала вера в себя, осталось одно уважение к себе, одна гордость, но нет охоты бороться, но нет силы жить. – Прошу вас, не теряйте из виду др<уг> друга, не охладев<айте> друг к другу. При нынешн<ем> всеобщ<ем> развале так легко затеряться в мире и оказаться одиноким.

Уж очень я разбрасывался и потому был еще менее производителен, чем мог бы быть. Правда, и сама жизнь немало кидала меня из стор<оны> в стор<ону>. У кажд<ого> из вас есть свое любимое дело единственное – искусство, наука. Мое утешение в мысли, что вы будете счаст<лив>ее меня».

Постскриптум письма написан без сокращений. Гуковский обращается к сыну по поводу своего брата:

«Ты, милый Миша, перешли это письмо Жене или перепиши, как захочешь. И вот еще к тебе большая просьба. Узнай, нельзя ли переслать ему мою синюю лампу с рефлектором, ведь это не предмет роскоши, а лечебное средство, – и если только малейшая есть возможность, перешли. Там этого нет – он писал – а его совсем калечит ишиас, а это прекрасное средство для излечения».

Как бы там ни было, жизнь «Современных записок» продолжалась. Несмотря на эклектичность взглядов, да и просто непонимание того, что есть литература, редакторы журнала выстроили иерархию авторов, которая в целом отражала «объективный», то есть доэмигрантский расклад в писательском мире. Показатель того – система оплаты авторов. Самая низкая гонорарная ставка – 200 франков за печатный лист полагалась за написание публицистических текстов. Проза оценивалась в 300 франков за лист. Но это была проза обычных сочинителей. К элите относились писатели, составившие себя имя в России: Шмелев, Зайцев, Мережковский. Им выплачивали 400 франков. На вершине писательской лестницы находился Иван Алексеевич Бунин. Ему платили 600 франков за лист. В отношении «классиков» были возможны колебания в сторону увеличения гонораров. Диковатой представляется ситуация с публикацией романа Мережковского под рабочим названием «Ахенатон». Фондаминский пишет своим коллегам 25 ноября 1925 года:

«Мережковский хочет по приезде в Париж (28го декабря) прочесть вам отрывки из романа, ибо первые две части еще не переписаны. Вы не возражайте – если же захотите прочесть весь роман, попросите, чтобы скорей переписал. Роман заключает 16–18 листов (18 это максимум). Условия. 1. 500 фр. за лист. 2. Печатается со следующей книжки (это я настоял – боялся, что переводы и печатание по-французски нас очень свяжет). 3. Уплатить до 18го января возможно больше – приблизительно около 5000 фр. (оговорка, если получим деньги). 4. Остальное – в начале следующего года или, если не можем, перевести остаток долга в твердую валюту (М[ережковский] боится, что франк совсем упадет). Вообще, если у нас будет задержка в деньгах, то трудности легко можно будет уладить, переведя наш долг в твердую валюту, что я считаю справедливым (эту комбинацию предложил я сам, ибо М[ережковский] настаивал, чтобы гонорар весь уплатили теперь же; поняв, что это определяется опасением падения франка, я сделал это предложение, успокоившее его). Вообще М[ережковский] в мирном и дружелюбном настроении, и говорить с ним вам будет легко. Если же вы предпочтете, то сваливайте все переговоры об условиях на меня».

Как того и хотел Илья Исидорович, первая часть романа Мережковского появилась в № 27 «Современных записок». Публикация творения заняла шесть выпусков и завершилась в 1932 году.

Естественно, что подобный перерасход средств – сумма, запрошенная духовидцем и мистиком Мережковским, в пять раз превышала обычную прозаическую ставку – требовал компенсации. Экономия могла идти только по линии жесткого ограничения финансовых притязаний менее значимых талантов. К последним, например, относился Марк Алданов. Отмечу, что писатель печатал в журнале не только свою историческую прозу, но и рецензии, которые оплачивались по минимальной ставке. При этом романы и повести Алданова имели большой читательский успех. Только в 1926 году автор «Чертова моста» сумел не без усилий пробить повышение гонорара до 400 «классических» франков.

Нормальный подход диктовал необходимость открыть страницы журнала для молодого поколения, хотя бы потому, что на молодежи можно было существенно экономить, выплачивая начинающим прозаикам и поэтам минимальный гонорар. Благодаря такому незамысловатому ходу появлялась возможность увеличить денежное довольствие классикам. Тем не менее, несмотря на солидный объем и известное равнодушие редакторов к художественной части журнала, пробиться на страницы «Современных записок» молодым авторам было непросто. Литературная «поросль» Вишняка и его команду не любила. Василий Яновский вспоминает в «Полях Елисейских»:

«Весною я вдруг, манкируя экзаменами, начал писать рассказ о дьяволе, формально о шахматах. Отправил свое произведение в “Современные записки” и тотчас уехал в Кальвадос, как мне чудилось, на вполне заслуженный отдых: плавание и велосипед до изнурения меня потом поддерживали всю зиму!

В августе я получил письмецо от аккуратнейшего В. В. Руднева вместе с моею, уже потерявшей девственную свежесть рукописью “Двойного нельсона”. Рассказ недостаточно хорош для “Современных записок”».

Руднев был честнейшим, милейшим, добрейшим русским интеллигентом, дворянином, земским врачом и эсером. Но он мало смыслил в искусстве. Литература для него только придаток к другим силам, ведущим борьбу с произволом. И этот честнейший зубр занимался редактированием единственного в эмиграции «толстого журнала». Из других редакторов только поэт М. Цетлин был на своем месте.

Вновь обращаемся к Яновскому:

«Несколько лет спустя мне удалось поместить этот рассказ в “Русские записки”. Тогда Ходасевич при памятных для меня обстоятельствах пригласил меня к себе для беседы. Он относился серьезно к своим обязанностям критика и считал нужным выяснить