Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Война, как таковая, – горькое наследие, но именно потому, что мы так рабски приняли ее, и так долго сидели в рабах, – мы виноваты в войне. И теперь надо принять ее, как свой же грех, поднять ее, как подвиг искупленья, и с непрежней, новой силой донести до настоящего».

Александр Федорович нуждается в поддержке и наставлении, не имея возможности отойти от руля государственной машины. Запись от 25 марта:

«Вчера поздно, когда все уже спали и я сидела одна – звонок телефона. Подхожу – Керенский. Просит: “нельзя ли, чтобы кто-нибудь из вас пришел завтра утром ко мне в министерство… Вы, 3. H., я знаю, встаете поздно…” “А Дм. Вл. болен, я попрошу Дм. Серг-ча придти, непременно…” – подхватываю я. Он объясняет, как пройти…

И сегодня утром Дмитрий туда отправился».

Общение не проходит даром. Рождаются блестящие идеи. Например, Керенский предлагает Дмитрию Сергеевичу написать для широких солдатских масс брошюру о декабристах, дабы ликвидировать разрыв между офицерами и нижними чинами. Мережковский, засучив рукава, принялся за работу. Брошюра «Первенцы свободы» посвящена «продолжателю дела декабристов А. Ф. Керенскому». Текст насыщен «революционной фразой». Тут есть и полуграмотное «чудовище императорского царизма», «протест против деспотизма», «страдания героев», и сакраментальное «реакция крепчала». Начинает же Мережковский весьма оптимистично:

«Победная Русская Революция – дело всего народа, всей России. Присоединение армии к восставшим рабочим было столь молниеносно, что и присоединением его нельзя назвать: встали все вместе и все вместе победили. Создалась историческая новая, никогда ранее не бывшая страна – Свободная Россия.

Но не надо думать, что революция началась в наши февральские дни и кончилась в мартовские. Она не кончилась, – много, много еще впереди!»

Я прервал цитату, чтобы прогноз автора обрел силу сбывшегося пророчества. С другой стороны, за игривым обещанием «много, много еще впереди» скрывается, полагаю, какая-то иная благостная картина Свободной России, пульсирующая в сознании пророка, кардинально отличающаяся от известной нам действительности. Трудно сказать, распространение книги в армейских частях приблизило или отдалило большевистский переворот. Скорее всего, ее никто не заметил. Апофеоз исторического прозрения, хотя здесь есть из чего выбирать, дневниковая запись Гиппиус от 20 мая:

«Керенский – настоящий человек на настоящем месте. The right man on the right place, как говорят умные англичане. Или – the right man on the right moment? А если только for one moment? Не будем загадывать. Во всяком случае он имеет право говорить о войне, за войну – именно потому, что он против войны (как таковой). Он был “пораженцем” – по глупой терминологии “побединцев”. (И меня звали “пораженкой”)».

К радости левых партий, Керенский действительно оказался на своем месте. Спустя много лет Георгий Иванов напишет стихотворение о тех, кто был навсегда отравлен сырым февральским воздухом свободы:

Слава, императорские троны, —

Все, о них грустящие тайком,

Задаетесь вы на макароны,

Говоря вульгарным языком.

Что мечтать-то: отшумели годы,

Все исчезло, сгнили мертвецы.

Но, пожалуй, рыцари свободы,

Те еще отчаянней глупцы:

Мнится им – из пустоты вселенской,

Заново, и сладко на душе,

Выгарцует этакий Керенский

На кобыле из папье-маше.

Чтобы снова головы бараньи

Ожидали бы наверняка

В новом Учредительном Собранье

Плети нового Железняка.

На пути в Париж Мережковские задержались в Польше. Там они встретились с Савинковым, который свел Дмитрия Сергеевича с Пилсудским. Тут уже самого Мережковского накрыло понимание того, кто находится на своем месте. В варшавской газете на русском языке «Свобода», которую по-семейному редактировал Злобин, 18 июля 1920 года печатается очерк «Иосиф Пилсудский»:

«Когда он вошел в комнату, на меня “повеяло веяние тихого ветра”, о котором говорится в Третьей Книге Царств; я сразу почувствовал: да, это Он, Герой, ens realissimum, “существо реальнейшее”, как выразился Ницше о Наполеоне.

Я узнавал и не узнавал этот образ, повторяемый в изображениях бесчисленных: небольшую, коренастую фигуру Солдата и Рабочего, лицо то усталое, почти старое, то бессмертно юное; крутой, нависший, выпуклый лоб, изборожденный глубокими поперечными морщинами, как твердый камень – резцом ваятеля; крепко сжатые губы “великого молчальника”, и под упрямо насупленными, торчащими рыжими бровями странно светлые глаза, то затуманенные, то опрозрачненные, с неизъяснимым взором, смотрящим внутрь, ясновидящим. Я знал, что образ этот будет изваян, “вековечнее меди”, резцом великого ваятеля, Истории».

Вот еще один перл:

«– Вы создали Польшу, вы могли бы сказать: Польша – это я.

– Вы думаете? – усмехнулся он горькой усмешкой. – А знаете, что бывают минуты, когда мне кажется, что я все еще борюсь с Польшей, что я против Польши. Я человек достаточно сильный, но иногда и я слабею…

Вдруг опять, как в первую минуту свидания, на меня повеяло “веяние тихого ветра”. Только теперь, когда он говорил о своей слабости, я почувствовал, как он силен не своею силою: “В немощи сила Моя совершается”. Только теперь я почувствовал, что передо мной избранник Божий».

Ранее я уже употребил слово «кликушество». Итак, финал очерка:

«Да, не пустые слова то, что я вам говорю вместе с вашими пророками: идет на весь христианский мир нечто подобное царству Антихриста. И последний оплот от него – Польша; последний бой с ним дан будет здесь.

Соединитесь же все, как один человек, в этом бою вокруг вашего великого вождя, избранника Божьего Иосифа Пилсудского. Соедините ваши сердца, как мечи, и вознесите его на такую высоту, чтобы все народы увидели его, как вы его видите, узнали его, как вы его знаете.

Если вы это сделаете, то спасете Польшу, и, может быть, спасете мир».

Поляки ценили речи, касающиеся божественной судьбы своей страны, и отнеслись к опусу Мережковского с должным вниманием. Его перевели на несколько языков, и польский МИД разослал пророчество по дипломатическим каналам в различные европейские страны. В октябре Дмитрий Сергеевич написал очерк и о Савинкове, поместив его в той же «Свободе». Отзыв о литературном ученике весьма комплиментарный, хотя и не дотягивает до уровня эсхатологической зарисовки о первом польском маршале. В нем Мережковский размышляет о необходимости соединения революционного Савинкова с контрреволюционным Врангелем с целью удушения советской власти:

«Мы не знаем, что будет; будет ли жизнью поставлен вопрос: Врангель или Савинков? Но мы не хотим сами ставить этот вопрос. Мы хотим не разделить, а соединить две руки, протянутые к одному горлу Ленина-Троцкого. Вот почему мы не спрашиваем: Савинков или Врангель? Мы говорим: Врангель и Савинков.

“Кто потеряет душу свою, –