Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

я одну мелочь в пушкинских стихах – мелочь, сколько мне известно, не разъясненную в самом мелочном пушкинизме. Я имею в виду стихи в знаменитом описании онегинского обеда с Кавериным:

Вошел – и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток —

а также стихи из послания к Я. Н. Толстому:

Налейте мне вина кометы!

Так вот что значит “вино кометы”! Речь идет у Пушкина об этом самом вине, получившем название от кометы 1811 года, теперь уже забытом, а в те времена, вероятно, модном.

И сколько сразу вдруг вспомнилось! Комета 1811 года: ведь это та самая, под знаком которой здесь шла подготовка к походу в Россию. Это – предшественница большой кометы 1812 года, пророчившей русскому народу нашествие Наполеона-Антихриста и пожар Москвы. Это – предшественница кометы, которую, возвращаясь поздно вечером от Ростовых, взволнованный и растроганный Пьер Безухов увидел с Арбатской площади – вдалеке над Пречистенским бульваром».

Финал речи получился довольно вялым, хотя и с драматическим обозначением связи «той» «Зеленой лампы» с дорогими сердцу Дмитрия Сергеевича «первенцами свободы»:

«К числу таких заговорщицких кружков принадлежала и “Зеленая Лампа”. Ни ей в целом, ни кому-либо из ее участников не суждено было сыграть заметной роли в надвигавшихся событиях, имевших столь великие последствия для судьбы России. Но несправедливо было бы не отметить, что зарождение этих событий совершалось где-то в непосредственной близости к ней. Роль “Зеленой лампы” бесконечно скромная, но все-таки “Вино кометы” воодушевляло важные, роковые споры. Среди окружавшей тупости, умственной лености и душевного покоя – оно помогало бередить умы и оттачивать самое страшное, самое разительное оружие – мысль. Вот почему нам и не страшно, и не кажется нескромным назваться “Зеленой лампой”. Мы тоже не собираемся “перевернуть мир”, но мы хотели бы здесь о многом помыслить, главным образом, – не страшась выводов».

Когда Владислав Фелицианович вернулся на свое место за длинным столом на сцене зала, стол покрыли зеленой скатертью – для «погружения в атмосферу». Из-за стола поднялся Мережковский и привычно впал в словесный транс, которому бы позавидовали северные шаманы:

«Наша трагедия – в антиномии свободы, – нашего “духа” – и России – нашей “плети”. Свобода – это чужбина, “эмиграция”, пустота, призрачность, бескровность, бесплотность, а Россия, наша плоть и кровь – отрицание свободы, рабство. Все русские люди жертвуют или Россией – свободе или свободной Россией.

Если бы там, в России, было полное счастье, но я бы знал, что там могут – только могут – мне плюнуть в лицо, я остался бы здесь, в изгнании».

Желающие могут прочитать продолжение речи Мережковского в журнале «Новый корабль», который издавали Злобин и Терапиано специально для размещения там текстов Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Ходасевич выступал на собраниях и в дальнейшем. Кроме того, слово предоставлялось и его жене – Берберовой. Как я уже и говорил, Мережковские затеяли с Ходасевичем и Берберовой переписку, пытаясь одновременно «интимничать», «интересничать», а главное – влиять. Иногда сквозь «раздумья о судьбах мира» и «смелые парадоксы» пробивалась и подлинная сущность авторов. Из письма Гиппиус Берберовой:

«У меня был в Петербурге маленький старый альбом, под названием, почему-то, “Remem ber” где я писала только по одной фразе на страничке, иногда по одному слову (была страничка “Слезы…” и больше ничего). Так вот, на одной написано: “Душа просит стихов. И я душе моей уступаю…”».

Ирину Одоевцеву показательно игнорировали. Гиппиус ее откровенно не любила, неоднократно подчеркивая невысокий интеллектуальный уровень жены Георгия Владимировича. Из письма Зинаиды Николаевны Адамовичу от 4 января 1932 года по поводу очередного собрания «Зеленой лампы» мы узнаем следующее:

«А на периферии еще толстый Резини с доктором. Впрочем, Резини был нужен для хоть какого-нибудь утешения депоизированной Ивановской жены, которой некуда было вставить слово насчет окраски губ». Видимо, себя Гиппиус считала весьма «поизированной». Как видим, чрезмерно высокий интеллект Гиппиус рождал и такие неловкие неологизмы.

Отдадим должное Мережковским: поощрив потенциально полезного Ходасевича, они не забыли и об Иванове. Секретарем «Зеленой лампы» избрали упомянутого Злобина, а председателем – Георгия Иванова. Интересно, что в первых двух номерах «Нового корабля» «Председатель» был безымянным. В третьем номере стенограмма собраний не печаталась. В четвертом номере перед читателями появляется наш герой. Вот отрывается четвертое собрание:

«Председатель Г. В. Иванов: Объявляю заседание “Зеленой Лампы” открытым. Слово принадлежит Д. С. Мережковскому».

А вот и пятое собрание: правда, председатель здесь теряет инициалы. Тема заседания «Есть ли цель у поэзии?»:

«Председатель г. Иванов: Объявляю заседание “Зеленой Лампы” открытым. Слово предоставляется Г. В. Адамовичу».

Можно сказать, что Гиппиус при всей ее капризности, изменчивости настроения признавала значение поэзии автора «Роз». Из воспоминаний Тэффи, тесно общавшейся с Гиппиус в тридцатые годы:

«Мы часто и много говорили о поэтах. Одинаково признали лучшим поэтом эмиграции Георгия Иванова».

При этом Гиппиус не хотела, да и не могла с самого начала понять Иванова как человека, видя в нем пусть и правофлангового, но всего лишь «солдата литературы», которого можно вызвать из строя, публично наградить, хлопнуть его по плечу и велеть возвращаться на место. Из письма Зинаиды Николаевны Адамовичу от 21 апреля 1928 года:

«В прошлое воскресенье я сидела между четой Ивановых. Он мне сказал (по разговору вышло): “Да ведь вы меня, кажется, ни в каких “смыслах” не признаете…” На что я ответила, что признаю; правда только в двух смыслах, но довольно важных, и можно было бы ими и удовольствоваться: он пишет хорошие стихи и верит, что Хр<истос> воскрес. Un point – c’est tout. Чего же и зачем ему еще от меня требовать? Или мне от него?»

В итоге Иванов, видимо, понял, что un point – c’est tout – точка действительно поставлена. Полагаю, что в какой-то момент он искал не наставника, а старшего друга. В Петрограде им был Гумилев. Растерянность Иванова в эмиграции длилась все тридцать четыре года. Его тянуло к Гиппиус, ему казалось, что за всеми ее ужимками скрывается «последняя правда» и та онтологическая тайна, которая сделает его настоящим поэтом, а значит, спасет его. Проблема в том, что ничего подобного не присутствовало ни в Зинаиде Николаевне, ни в ее супруге. Гиппиус ценила Иванова и его «хорошие стихи», не понимая их на каком-то высшем уровне восприятия поэзии. Важное свидетельство – дневниковая запись Ладинского от 4 ноября 1934 года:

«Г. Иванов у Мережковских Гиппиус:

– То, что вы читали вчера не поэзия (о каком-то мертвом младенце).

Гиппиус: – По-вашему, поэзия – это грезы и роза?

Ив<анов>. – Да, есть только каких-то