Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

впрочем, все равно настоящего тона не найдешь. Главное вот что, и Вы, надеюсь, это понимаете. Мы не такие люди, чтобы войти в газету внешне, только для заработка; нам бы хотелось и, кажется, мы могли бы войти в нее и внутренне».

«Внутренне» Дмитрий Сергеевич заходить умел неплохо и даже глубоко. Еще в 1924 году он написал письмо президенту Чехословакии Масарику о бедственном положении русских писателей:

«Высокочтимый Господин Президент,

Группа русских писателей и эмигрантов позволили себе обратиться к Д-ру Крамержу с просьбой ходатайствовать перед Вами о помощи нам в виду нашего тяжелого материального положения на чужбине. Теперь мы извещены, что ходатайство Д-ра Крамержа принято Вами во внимание и что Вы великодушно согласились поддержать его перед Чехо-Словацким Правительством. В нашем письме к Д-ру Крамержу были высказаны мотивы, давшие нам смелость обратиться за этой помощью в лице Вашем к правительству той единокровной и единодушной нам страны, которая в годину нашего великого бедствия уже оказала и продолжает оказывать такую незабвенную поддержку предотвратителям и хранителям русской культуры в эмиграции. Эти мотивы известны Вам, высокочтимый Господин Президент. Надеясь на благоприятное разрешение нашей просьбы, мы заранее приносим Вам и Вашему Правительству нашу сердечную благодарность и уверение, что мы никогда не забудем, что в наших лицах Россия еще раз получает свидетельство братских чувств, соединяющие во имя великого будущего наши два народа.

Вас глубоко уважающий и преданный Вам

Д. Мережковский».

В результате Мережковский и Гиппиус получили персональную пенсию в три тысячи чешских крон. Вплоть до начала Второй мировой войны их финансовое положение сложно назвать затруднительным. Да, их все меньше читали и начинали постепенно забывать, но они позволяли себе жить вполне комфортно. Мы имеем свидетельство об этом из первых рук. В 1936 году Владимир Злобин – многолетний секретарь Мережковских пишет отчет Гиппиус о доходах и расходах семьи. С 8 апреля по 8 июля, то есть за три месяца, пара заработала 8610 франков. Недурно. Но собственно литературные доходы составляют весьма скромную сумму. Из «Возрождения» поступило 500 франков, «Иллюстрированная Россия» заплатила 467 франков, самый маленький гонорар выплатили «Последние новости» – 243 франка. Все остальное – субсидии, гранты, подачки из иностранных источников. Сербы – 1800 франков, чехословаки – 2000 франков, сами французы через министерство иностранных дел – 3000 франков.

Вернемся к ссоре Иванова с Ходасевичем. Можно смело утверждать, что еще в 1927 году отношения между поэтами были если и не дружескими, то достаточно ровными. У нас есть тому объективные свидетельства. Не так давно обнародованы некоторые материалы из архива Нины Берберовой. Среди них фотографии, на которых изображены поэты. Первая датируется 1926 годом. Возле большого дерева стоят в ряд Георгий Иванов, Довид Кнут, Владислав Ходасевич. Вторая фотография относится к 1927 году. На парижской скамейке сидят Георгий Иванов, Владислав Ходасевич и Нина Берберова. В руках Иванова зажженная сигарета. На обеих фотографиях Иванов и Ходасевич довольно мрачны. Но вряд ли это выражение страдания от вынужденного соседства. На всех известных снимках оба поэта выглядят более чем серьезными. Терапиано объяснял причину ссоры между Ивановым и Ходасевичем следующим образом. Речь шла о том, что Иванов попросил Ходасевича узнать о возможности опубликовать «Петербургские зимы» в книжном издательстве газеты «Возрождение». Оттуда в «Последние новости» на имя Иванова прислали открытку с отказом в публикации. Сразу скажу, что указание на газету Милюкова в качестве адресата послания вызывает сомнения. Да, Иванов печатался в «Последних новостях». Но он не только не был штатным сотрудником издания, но даже не относился к его постоянным авторам. Поэтому слова о заочной переписке можно назвать некоторым преувеличением.

Итак, что мы имеем? В начале 1927 года Ходасевич приходит в «Возрождение». Через полгода в газете начинается кризис, который приводит не просто к смещению Струве. «Возрождение» делает резкий крен вправо, печатает Шмелева. В 1927 году издано «Степное чудо», в следующем году – «Мэри». В 1927 году также выходит «Убийство Войкова и дело Бориса Коверды», посвященное громкому террористическому акту в отношении советских дипломатов. В качестве утешения для поклонников организации Фор Эвера – книга Александра Валентиновича Амфитеатрова «Знакомые музы» (выпущена в 1928 году). Годом ранее издательство опубликовало документальное исследование «Царь и царица», написанное известным монархистом Владимиром Иосифовичем Гурко. Его начало во многом определяет содержание работы:

«Мученическая кончина царской семьи, а тем более испытанные ею несказанные нравственные мучения, перенесенные с таким мужеством и высоким подъемом духа, обязывают относиться к памяти покойного Государя и его супруги с особливой почтительностью и осторожностью».

Понятно, что «Последние новости» или «Современные записки» такое полностью или даже в отрывках печатать бы не стали. Так что Георгий Иванов мог попасть в интересную компанию. Однако вместо прозы Георгия Владимировича в «Возрождении» в 1927 году вышло «Собрание стихов» Владислава Фелициановича. Иванов, чувствуя себя уязвленным вдвойне, не мог промолчать, благо место тяжких трудов Ходасевича позволяло «откликнуться» на книгу в «Последних новостях».

Текст «В защиту Ходасевича», которые многие называют фельетоном, выходит в газете Милюкова 8 марта 1928 года. Для «Последних новостей» публикация Иванова – удар не по Ходасевичу, а широкий «дружеский» жест в сторону «Возрождения». Начинается текст почти благостно, но с некоторым фоновым дребезжанием. В этом Иванов проявлял всегда невероятное мастерство:

«Еще недавно, в “Тяжелой лире”, Ходасевич обмолвился:

Ни грубой славы, ни гонений

От современников не жду.

Казалось – именно так. Казалось – Ходасевич, поэт, еще до войны занявший в русской поэзии очень определенное место, вряд ли в ней когда-нибудь “переместится”, все равно как, гонимый или прославленный. Не такого порядка была природа его поэзии.

Прилежный ученик Баратынского, поэт сухой, точный, сдержанный – Ходасевич уже в вышедшем в 1914 году “Счастливом домике” является исключительным мастером. Последующие его книги – “Путем зерна” и особенно “Тяжелая лира” – в этом смысле еще удачнее. С формальной стороны это почти предел безошибочного мастерства. Можно только удивляться в стихах Ходасевича единственному в своем роде сочетанию ума, вкуса и чувства меры. И, если бы значительность поэзии измерялась ее формальными достоинствами, Ходасевича следовало бы признать поэтом огромного значения…»

После многоточия начинается подъем:

«Но можно быть первоклассным мастером и оставаться второстепенным поэтом. Недостаточно ума, вкуса, уменья, чтобы стихи стали той поэзией, которая хоть и расплывчата, но хорошо все-таки зовется поэзией “Божьей милостью”. Ну конечно, прежде всего должны быть “хорошие ямбы”, как Рафаэль прежде всего должен уметь рисовать, чтобы “музыка”, которая есть у него в душе, могла воплотиться. Но одних ямбов мало. “Ямбами” Ходасевич почти равен Баратынскому. Но ясно все-таки “стотысячеверстное” расстояние между ними.