Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

сочетается с версией об убийстве поэта. Нужно ли оправдывать Иванова? Сразу скажу, что приступ раскаяния оказался весьма непродолжительным. Если быть точным, то продолжалось оно шесть недель. Уже 10 мая в письме Роману Гулю звучат иные, куда более знакомые слова:

«Смеялись ли Вы, читая душку Ульянова, умилившегося над беспристрастием Ходасевича. Я смеялся и грустил. Вот как, на глазах, меняется перспектива. Сплошная желчь, интриги, кумовство (и вранье в поддержку этого), каким, как я думаю, Вам известно, был покойник, стал (и для такой умницы, как Ульянов) этаким “аршином беспристрастия”».

Что касается желчи, интриг и кумовства, то примеры их можно найти не только у покойного Владислава Фелициановича. Совсем рядом с Ивановым находился человек, изучивший эти необходимые для литературной жизни приемы в совершенстве.

Глава 4

Стрихнин, волчья яма и газетные статьи

О причинах вражды Иванова с Набоковым известно достаточно. Иногда кажется, что даже слишком. Началом конфликта выступает рецензия Набокова в «Руле» от 30 октября 1929 года на роман Одоевцевой «Изольда»:

«Главные действующие лица этого романа: Лиза, брат ее Николай, их мать, двое материнских любовников (еврей Рохлин, по прозванию Кролик, и Борис) и двое Лизиных поклонников (англичанин Кромуэль и Андрей). Лизе четырнадцать лет, Андрею шестнадцать, Николаю, по-видимому, столько же, да и Кромуэлю не больше, так как он еще учится в среднеучебном заведении Итоне…»

Далее рецензент пересказывает содержание, делая особый упор на то, что Одоевцева мало разбирается в особенностях обучения в Итоне:

«Все это написано, как говорится, “сухо”, – что почему- то считается большим достоинством, – и “короткими фразами” – тоже, говорят, достоинство. Да, я еще забыл сказать, что Лиза учится в парижском лицее, где у нее есть подруга Жаклин, которая наивно рассказывает о лунных ночах и лесбийских ласках. Этот легкий налет стилизованного любострастия (очень много о Лизиных коленках) и некоторая “мистика” (сны об ангелах и пр.) усугубляют общее неприятное впечатление от книги. И как странно герои говорят: “Лиза, ведь у тебя может родиться ребенок. Подумай, Лиза, ребенок, твой и мой. Ты обещай мне, обещай ничего не делать. Пусть он родится. Ты будешь смотреть ему в глаза и вспоминать меня. Наш ребенок”».

Однако рецензий явно недостаточно. Набоков пытается разобраться в парижских слухах, доносящихся до Праги и Берлина. Из письма к жене от 23 мая 1930 года:

«Вчера был Изгоев – приехавший из Парижа, – говорил то же самое, что Ника. Иванов живет с Зинаидой».

Сами русские парижане к подобным сплетням относились со сдержанным одобрением. Из воспоминаний Яновского:

«Милейшая Марья Ивановна, жена Ставрова, любила повторять:

– Вот говорят, что на Монпарнасе происходят оргии, – тут она презабавно кривлялась, подражая воображаемым сплетникам. – Ну, переспят друг с другом, подумаешь, оргии!

И действительно, ничего противоестественного на Монпарнасе не происходило, жизнь протекала на редкость размеренная и высоконравственная, по местным понятиям».

Мастер-класс по сплетням Набокову нужно было брать у тех же русских парижан. Яновский вспоминает слухи по поводу непростой или слишком простой, тут как посмотреть, сексуальной жизни Мережковских:

«Злобин, петербургский недоучившийся мальчик, друг Иванова, левша с мистическими склонностями, заменил Философова в хозяйстве Мережковских. На мои недоумевающие вопросы Фельзен добродушно отвечал:

– Мне сообщали осведомленные люди, что у Зинаиды Николаевны какой-то анатомический дефект…

И, снисходительно посмеиваясь, добавлял:

– Говорят, что Дмитрий Сергеевич любит подсматривать в щелочку».

Сплетня должна содержать в себе «завязь» истины, иначе она превращается в досужий вымысел, который можно клонировать до бесконечности. Известно, что в начале двадцатых годов Бунин страдал от приступов геморроя. Не чурался он поговорить об этом как с близкими ему людьми, так и со случайными собеседниками. Александр Иванович Куприн живо обыграл ситуацию. В конце августа 1925 года он пишет Борису Лазаревскому:

«Академик опять с геморроем. И поделом: не предавайся пассивной педерастии, предпочитай активную. Он на меня столько заочно налгал, что я этот слух хочу широко пустить в оборот».

В оборот, конечно, ничего не было пущено, так как Куприн прекрасно понимал нежизнеспособность выдумки. Впрочем, иногда слухи оказывались правдой. Вот отрывок из дневника Ладинского от 25 апреля 1932 года:

«Сенсация в литературном мире: Ходасевич и Берберова разошлись. Кажется, никаких романов, а просто решили по-дружески расстаться. На Монпарнасе болтают, что она лезбиянка».

Следует отдать должное осведомленности монпарнасских аналитиков. Во время войны у Берберовой начался продолжавшийся много лет роман с французской художницей Миной Журно.

Подобная прозорливость случалась нечасто.

«Никого еще не видала, но сплетни лезут через все щели: Алексинский бросил свою Татьяну. Татьяна выходит замуж за Алехина, которого бросила жена, которая выходит не знаю за кого, но выходит. Лабинский бросил Преображенскую и женился на сестре Евреиновой, ученице Преображенской».

Это из письма Тэффи Вере Буниной, написанного в начале октября 1929 года. Защищая честное писательское имя Надежды Александровны, следует оговориться, что приведенный пример – скорее исключение из правил, чем авторская практика. Тэффи умела и любила развлечь своих корреспондентов как метким замечанием, так и полезными новостями из мира русской литературы в изгнании.

К борьбе с семьей литературных недоброжелателей Набоков отнесся со всей серьезностью, делая упор на жжение глаголом, хотя, по свидетельству жены, поначалу собирался вызвать Иванова на дуэль. Учитывая, что Иванов и Набоков жили в разных странах, намерение было изначально неисполнимо. Но, как отмечает Николай Мельников:

«Нет, вызов был принят. Только вот борьбу Набоков перенес в иную, литературную сферу. Отбивая наскоки Георгия Иванова и его союзников, он вел ее чисто художественными, литературными средствами, очень редко опускаясь до журнальной полемики».

Осенью 1932 году Набоков сообщает в письме к жене о несомненном тактическом успехе. При встрече Берберова обрадовала его:

«Сказала, что моя эпиграмма на Иванова вписана в особый альбом группой “Перекрестка”».

Саму эпиграмму автор «Лолиты» написал весной 1931 года и пытался раскрутить ее, рассылая знакомым: Глебу Струве и Илье Фондаминскому. Из письма Струве от 7 июня 1931 года:

«Пользуюсь случаем, чтобы препроводить Вам эпиграмму, которую держать втайне нет нужды».

Кроме того, он собственноручно записал ее в альбом Ходасевича. Нельзя сказать, что рифмованный удар по недругу бьет наповал. Написана эпиграмма в «английском стиле» – вяло и как-то «в лобовую» для изысканного стилиста:

«Такого нет мошенника второго

Во всей семье журнальных шулеров!»

«Кого ты так?» «Иванова, Петрова,

Не все ль равно…»

«Постой, а кто ж Петров?»

Владислав Ходасевич активно поддерживал Набокова. Причины были не только эстетические, но и «политические», имеющие отношение к эмигрантским раскладам. Порою в письмах Ходасевич жаловался на то, что «Сирин ему надоел».