Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Можно спорить о количестве – 25, 50 или 125 «разрешенных слов». Вопрос в единственно верном их сочетании. Иванов очень долго ждал, когда они соединятся. Для Гиппиус это не было проблемой, она писала легко, спаривая случайные слова. Свальный словесный грех не рождал ничего, кроме очередного сборника стихов, обреченного на скорое и справедливое забвение. На стихотворение Гиппиус спустя годы последовал ответ Иванова, в котором был и «мертвый младенец», как и другие 25 слов:

Мертвый проснется в могиле,

Черная давит доска.

Что это? Что это? – Или

И воскресенье тоска?

И воскресенье унынье!

Скучное дело – домой…

Тянет Волынью, полынью,

Тянет сумой и тюрьмой.

И над соломой избенок,

Сквозь косогоры и лес,

Жалобно плачет ребенок,

Тот, что сегодня воскрес.

В этих строчках открывалась другая «последняя правда». На нее не были способны Мережковские со всеми их среднеарифметическими духовными порывами и «безднами», призванными разукрасить ошеломительную простоту и однотонность их «духовной жизни». Ибо «основной элемент» мира Мережковских – какой-то животный эгоизм, неспособность понять и почувствовать другого. Тэффи, часто общавшаяся с Мережковскими, оставила по-настоящему смешные воспоминания об этой великой семейной паре. Приведу два из них. Первое:

«Как-то я заболела. Пролежала около месяца. Мережковские часто навещали меня, и раз, к всеобщему удивлению, Дмитрий Сергеевич принес фунтик вишен. Купил по дороге. Все переглянулись, и на лицах изобразилось одинаковое: “Вот, а еще раскричались, что “сухарь””.

Мережковский грозно потребовал тарелку и велел сполоснуть вишни.

– Дмитрий Сергеевич, – залебезила я. – Вы не беспокойтесь. Я не боюсь. Сейчас холеры нет.

– Да, – отвечал он мрачно. – Но я боюсь.

Сел в угол и, звонко отплевывая косточки, съел все вишни до последней».

Вторая сцена относится ко времени, когда в начале войны Мережковские и Тэффи оказались вместе на юге Франции:

«Когда нас выселили из “Мэзон Баск”, Мережковским повезло. Они нашли чудесную виллу с ванной, с центральным отоплением. А мне пришлось жить в квартире без всякого отопления. Зима была очень холодная. От мороза в моем умывальнике лопнули трубы, и я всю ночь собирала губкой ледяную воду, и вокруг меня плавали мои туфли, коробки, рукописи, и я громко плакала. А в дверях стояла французская дура и советовала всегда жить в квартирах с отоплением. Я, конечно, простудилась и слегла. Зинаида Гиппиус навещала меня и всегда с остро-садистским удовольствием рассказывала, как она каждое утро берет горячую ванну, и как вся вилла их на солнце, и она, Зинаида Николаевна, переходит вместе с солнцем из одной комнаты в другую, так как у них есть и пустые комнаты».

Мемуары Тэффи писала в семидесятилетнем возрасте. Сцены, как я и говорил, относятся к разным годам. Хорошо видно, что Тэффи относилась к великой паре со свойственной ей насмешливостью, умением заметить и подчеркнуть в поведении Мережковских нелепое и фальшивое. Она прекрасно понимает: Мережковские никогда, ни при каких раскладах не пригласят ее пережить трудные дни на их «чудесной вилле с центральным отоплением». Исторически зафиксированный максимум человеколюбия – милостивое разрешение взять «на время почитать» несколько детективных романов из домашней коллекции Зинаиды Николаевны и Дмитрия Сергеевича. Но вернемся к Иванову. Черствость Гиппиус – не проблема для Георгия Владимировича, которого и самого трудно заподозрить в чрезмерной любви к ближнему. Самое болезненное для него – иное, метафизическое измерение равнодушия – невозможность «признания» Зинаидой Николаевной редкого и от того еще более ценного ощущения совпадения их личных судеб и общего предназначения. На этом уровне уже нет борьбы за звание «короля поэтов», а есть цельное, не расчленяемое сознанием, открытие мировой гармонии. Увы, «признание» осталось в Петербурге:

…Зимний день. Петербург. С Гумилевым вдвоем,

Вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты,

Мы спокойно, классически просто идем,

Как попарно когда-то ходили поэты.

Нежелание Иванова выступать в качестве наставника для начинающих литераторов объясняется в числе прочего и невозможностью передать, рассказать о зимнем воздухе столицы, о чувстве высшей правды и правильности. Ничего этого у «духовно богатых» Мережковских не было и в помине.

Нужно сказать, что молодое поколение сумело разобраться в том, что представляют собой основатели «Зеленой лампы». Из дневника Поплавского:

«У Мережковских приятен был Адамович, запускавший волчки крышкой от чайника в коридоре».

Сам Георгий Владимирович не без удовольствия смаковал в воспоминаниях следующий эпизод:

«“Зеленая Лампа”.

На эстраде Талин-Иванович, публицист, красноречиво страстно – хотя и грубовато – упрекает эмигрантскую литературу в косности, отсталости и прочих грехах.

– Чем заняты два наших крупнейших писателя? Один воспевает исчезнувшие дворянские гнезда, описывает природу, рассказывает о своих любовных приключениях, а другой ушел с головой в историю, в далекое прошлое, оторвался от действительности…

Мережковский, сидя в рядах, пожимает плечами, кряхтит, вздыхает, наконец просит слова.

– Да, так оказывается, два наших крупнейших писателя занимаются пустяками? Бунин воспевает дворянские гнезда, а я ушел в историю, оторвался от действительности! А известно ли господину Талину…

Талин с места кричит:

– Почему это вы решили, что я о вас говорил? Я имел в виду Алданова.

Мережковский растерялся. На него жалко было смотреть. Но он стоял на эстраде и должен был, значит, смущение свое скрыть. Несколько минут он что-то мямлил, почти совсем бессвязно, пока овладел собой».

Есть ощущение, что лишь немногие из присутствовавших бросились утешать «крупнейшего писателя» и требовать извинений от литературного хулигана. Показательно, что Мережковского публично унизили на площадке, которую он сам и создал. Поэтому поиск литераторов среднего поколения, признающих значение Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны, – вынужденная стратегия пары. Роман Мережковских с Ходасевичем развивался по предопределенной семейными интересами траектории. Помимо Зинаиды Николаевны о сотрудничестве с «Возрождением» неожиданно задумался и Дмитрий Сергеевич. 5 октября 1927 года он пишет письмо Ходасевичу:

«Я очень склоняюсь к возможности нашего с З. Н. переселения в “Возрождение”. Вы пишете, что Маковскому хотелось бы иметь нас обоих. Я очень убеждаю З. Н. решить этот вопрос в положительном смысле. Что касается до меня, то вот какое я имею сделать предложенье. Я мог бы дать “Жизнь Наполеона”».

Мережковский предлагает газете 16 000 строчек «Жизни Наполеона». Не мелочился он в отношении героев своих книг, выбирая топовых, равных себе по значению и глубине персонажей мировой истории: Христа, Лютера, Наполеона, Леонардо, Данте. Не будем, конечно, забывать и о Пилсудском. Через две недели, 21 октября Мережковский пишет Ходасевичу новое письмо, которое не нуждается в толковании и комментариях в силу его прозрачности:

«В письмах,